Чтение онлайн

Прочь, уступай прочь

Ты, печальная ночь!

Коликий у нас был мрак и ужас!

Солнце - Анна - воссияла,

Светлый день нам даровала.

Богом венчанна,

Августа - Анна,

Ты - наш ясный светик,

Ты - красный цветик.

Ты - красота,

Ты - доброта,

Ты - веселие велие...

Да вознесет бог

Силы твоей рог!

Очень хорошо читал Феофан - старался, плакал и ногу царицы лобызал с трепетом. За это ему Анна Иоанновна перстенек (в двенадцать тысяч рублей) подарила:

– Умилил ты меня, владыка, стихами! Век того не забуду...

– А с просвещением-то каково, матушка, станется!

– Будет, владыка. Всем будет просвещение, - обещала Анна.
– Засветимся мы с тобой разумом... Погоди вот толь-" ко малость: дай время злодеев всех извести со свету! Да милости оказать...

Москва ожидала милостей от царицы, когда она корону на себя возложит. И вот - 28 апреля - грохнула пушка над столицей, призывая знать ко двору, и заблаговестили колокола. А когда Анна Иоанновна из-под сени собора Успенского выехала, то на всем пути своем к могилам предков бросала она в народ жетоны, а два кавалера - Бирен и Левенвольде - состояли при ея величестве, на мешках с жетонами сидючи...

– Гей! Гей! Гей!
– кричала Анна нищим.
– За меня радуйтесь!

На верху колокольни Ивана Великого отворили инженеры баки винные. Со страшной высоты поднебесной ринулось вино по трубам, взметнулись фонтаны посреди Красной площади. А на рундуках, сукном обтянутых, уже возложили быков жареных, начиненных дичью. Нищие тут воспряли от земли сырой - кинулись, словно бешеные, вмиг растерзали быков в куски мелкие, горячее мясо жгло им руки, бежали к фонтанам, ладони под струи вина подставляя...

Начинались милости. Первым под эти милости Остерман угодил: из барона сделался он графом; Семена Салтыкова не знала, куда и посадить: возомнил старик, даже в Сенат не пожелал, тогда его Анна подполковником гвардии определила; Черкасскому - голубую ленту дала; Трубецкого-заику - в кавалеры андреевские; князя Ваньку Барятинского - в генерал-лейтенанты; Татищев не только чин, но и тысячу мужицких душ получил; Антиох Кантемир - сразу четыре тысячи душ... Ух, как душно было во дворце!

Теснились, шептались, топтались - и все разом гадали:

– А место-то обер-камергерско... Кому быть на месте том?

Бирен, преклонив колено, стоял возле престола - ждал.

Анна Иоанновна волновалась, в сторону Голицына поглядывая.

Стихло все... Даже платья дам не шуршали.

– Особливо нам любезный, - начала Анна басом, - Яган Эрнст фон Бирен, чрез многие годы будучи при комнатах наших, столь похвально к нам поступал, что его квалитеты и поступки редкостные были нам радостны...
– Перевела дух, снова на Голицына глянув.
– За что и жалуем его в свои обер-камергеры!

И вспыхнула в руках Анны красная лента. Муар так и струился, так и стекал меж толстых пальцев. И через левое плечо Бирена она ту кавалерию перекинула... Поднялся Бирен с колен, и все разом задвигались, заскребло тут многих, больших и малых мира сего. Засвербило русские сердца, даже Трубецкой скуксился. Шутка ли! Бирен уже кавалер ордена Александра Невского и обер-камергер: теперь, по чину придворному, вставал Бирен в ранге одном с российскими фельдмаршалами...

Москва вечерняя - вся в сверкающих огнях. Взлетали над дворцами фейерверки, бились, плеща свежо и пьяно, винные фонтаны у домов посольств иноземных. И только испанский посол фонтана у себя не завел, чем сильно разобидел императрицу. Даже Мардефельд, скупердяй вечно голодный, посол прусский, и тот винишком Москву побрызгал. Что это дука скупится? Рейнгольд Левенвольде отыскал в толпе гостей герцога де Лириа, выразил ему неудовольствие Анны. В ответ на это герцог склонился, и долго качался на груди иезуита тяжелый туассон "золотого тельца".

– Передайте ея величеству, - отвечал де Лириа, - что мой король не скряга! И вина для простонародья русского ему не жаль. Но моему королю неизвестно, сколь ужасно изобилие нищих на Руси, и потому я, своей волей, от фонтана отказался, дабы нищих ваших посильно милостыней одарить...

Анну Иоанновну обожгло таким ответом, велела она указом всех нищих разом устроить: "...усмотрели мы, что нищие прямые без всякого призрения по улицам валяются, а иные бродят.., повелеваем немедленно тунеядцев из богоделен выслать или определить в работу, а прямых нищих в богодельни ввесть!" Согласно указу, одних нищих из богаделен вывели. А других нищих с улицы в богадельни ввели. И долго потом удивлялись, что не стало нищих меньше - даже больше их развелось...

Только единожды, среди празднеств шумных, вспомнила Анна Иоанновна и о мужиках:

– Бейте в барабан указ мой: разрешаю крестьянству российскому рыбкою торговать свободно...

На этом "милости" и прекратились. Но зато уже больше никогда не прекращался праздник при дворе. И длился он, этот праздник, все долгие десять лет!

***

Третьего мая обедала она в Грановитой палате за столом-циркулем, посреди коего стояли две статуи из серебра, извергая воду чистую. Для того были бассейны устроены, а в тех лоханях, изнутри золоченных, плавали разные диковинные рыбы. Несли к столу кабаньи головы, варенные в рейнвейне; изогнув длинные шеи, лежали на блюдах жареные лебеди...

Анна Иоанновна, в ладошку рыгнув, спросила у Остермана:

– Чур, не пужай меня, граф, но шепни на ушко по секрету и честно: есть ли у меня деньги?

– Пока еще есть... Пока!
– отвечал Остерман шепотом.

Из-за спины Анны нагнулся к ней блистательный Бирен с приятной улыбкой на красных выпуклых губах.

– Анхен, - шепнул умилительно, будто в самое сердце голосом проникая, - мы совсем забыли о Лейбе Либмане, а его ведь можно при деньгах определить, ибо этот маклер толк в них понимает.

– Придумай чин ему сам, - сказала Анна... Бирен вечером утешил Лейбу Либмана:

– Маклерство твое при дворе одобрено, и отныне ты будешь обер-гофкомиссаром при мне и при царице... Целуй же руку!

Бирена навестил недовольный и злой барон Корф, с бранью швырнул на стол золотой ключ камергера:

– Я не затем сюда приехал... Бессовестные обманщики! За все, что я сделал для тебя и для герцогини, вы могли бы расплатиться достойно... Я не дурачок, чтобы баловаться вашим ключиком!

Бирен куснул ноготь, придвинул свечу: опять заусеницы.

– Милый Корф, - засмеялся он.
– Не надо было тебе соваться в постель, которая не для тебя нагрета.

Корф был человек независимый и отомстил Бирену ужасно.

– Ах, вот ты о чем?..
– сказал он.
– Но я думал, что где спят двое мужчин, там всегда найдется место и третьему!

– Чего ты хочешь?
– обозлился Бирен, вскакивая.

– Не ты ли, - спросил его Корф, - хвалил меня за ум еще на Митаве? А Блументрост хотя и президент Академии наук, но совсем пропал в селе Измайловском, и кресло его в Академии, считай, не занято... Поверь, я сумею навести порядок в делах научных!