Чтение онлайн

– На кресло президента Академии найдутся и умней тебя!

– Например, я!
– раздался голос от дверей, и вошел Кейзерлинг, все слышавший, учтиво поклонился Бирену...

– Да, - подхватил Бирен.
– Кейзерлинг не глупее тебя;

Корф.

– К тому же, - добавил Кейзерлинг, смеясь лукаво, - я не слыву таким безбожником, как ты, негодяй Корф...

Корф в бешенстве схватил со стола ключ своего камергерства:

– Черт с вами! Но этот ключ послужит мне еще отмычкой, чтобы открыть ворота в чистилище. И тогда все силы ада...

– Тише, тише! Ты погубишь себя кощунством. Корф ушел, а Кейзерлинг сообщил Бирену:

– Там пришел к Левенвольде один русский... Сумароков! Просит аудиенции. А на руках и на ногах его - следы от кандалов. Пройди же, Эрнст, узнай, что надо ему от нас...

Анна Иоанновна встретила Бирена - растерянная.

– Подумай!
– заговорила.
– Сумароков явился за своей долей. Милостями-то своими обошла я его, совсем запамятовав.

– Но Сумароков, - напомнил Бирен, - камер-юнкер двора Голштинского... Он в услуженье у "ребенка кильского".

– Чертушка!
– вырвалось у Анны.
– Я видеть не желаю никого из этих людей... Но он же посрамление за меня принял!

– В чем дело? Откупитесь, - посоветовал Бирен... Анна Иоанновна открыла шкатулку: плотно-плотно, словно поросятки, лежали там сытенькие мешочки с золотом.

– Вот ровно тысяча, отдай ему - на лошадей. Бирен половину золота отсыпал в свой карман.

– Лейба, - сказал он Либману, - я не хочу встречаться с этим человеком... Отдай ему - на апельсины.

Лейба отсыпал и себе - золотой "поросенок" сильно отощал.

– Вот тебе.., на пудру!
– сказал он Сумарокову.

***

Петр Спиридонович Сумароков те сто рублей ("на пудру") прогулял и пошел в караул на заставу. Ботфортов не сняв, лежал на кровати, смотрел, как клоп из щели выползает. "Ягужинский-то, - размышлял с похмелья, - тоже клоп хороший... О сватовстве и не заикается более. Конешно, ему теперича другого зятя надобно - плетьми не дранного!

Человек-то он самобытный, в генерал-прокуроры - вон куды опять залетает..."

Вечерело над Москвою, и все реже скрипели шлагбаумы, приезжих в город пропуская. Пришел капрал в мятом картузе, раскурил у камелька трубочку турецкую:

– Чего маешься, Спиридоныч? Дело твое дворянское, привольное. Сходил бы до кабачка - проезжих не станет к ночи.

– И то дело!
– Сумароков скинул ботфорты с кровати, пальцем клопа раздавил и шляпу надел.
– Коли кто проедет на Москву, так задержи его до меня: сам в книгу не вписывай... Я скоро!

В трактире органные вздохи послушал, винца выкушал, и так стало скушно, хоть беги. Клопа к чему-то вспомнил:

"Ну и воиютный же!" И остатками вина руки себе сполоснул... А фартина - не приведи бог: окраинный кабак, позадворный, кого тут только нету! Девы блудные, солдаты да служивые, сошка мелкая, строка приказная. Тяжело хмелел над кружкою Сумароков...

По соседству с ним пили да горланили всякое:

– Ныне волю немец забрал. А куды нам, православным?

– То гвардия, то бояры... Изводу на них нету!

– Они, подлые, под немца Русь подвели... Пальцы солдат - в корявинах. Черные от земли и железа. Лица - синие. Порохом жженные, морозами луженные. Усы мокрые, зубы с желтизной. А у подьячего люда - скулы подбитые, пальцы чернильные, волос на затылке ершистый. Иные, кто побогаче, те косы в кожаные кошельки прячут, и трясутся кошельки на загривках...

– И тое зло, - кричали пьяницы, - нам не искоренить! Немец, будто угодье из печи дырявой, так и сыплет на Русь, так и шуршит. Нешто мы, русские, в своем дому не хозяева?..

Два молодца свистнули, руками дым табачный развели:

– Ты болтаешь словесе мятежные? А ну - пошли... И рвали за руки от стола, пролили пиво. И плакал при всех человек приказный, всеми битый сызмала, в чернильных пятнах.

– То правда!
– кричал.
– А ты одежонку мою не раздирай. То правда, что власть чужая идет... Так отпусти меня - русского!

Сумароков шпагу выхватил да по лампе, да по другой...

Темно стало в кабаке - свист и Грохот, визжали бабы. И тем сыщикам царицы он шпагою колотье немалое учинил. Бил не до смерти, а так - чтобы проняло: воткнет шпагу и быстро выдернет.

– То правда!
– кричал, ярясь, тоже.
– И ты людишек за правду не рви... А то, побойся, я свистеть стану: живыми не выйдете...

Приказного не стало - уплыл до дому, счастливый, что с крючка сорвался. Сумароков на заставу ушел, качаясь и заборы ветхие обтирая. А на заставе проезжий (записи в книгу ждет). Сам в чине непонятном. Не человек, а - обрубок от человека. Весь шрамами разрисован, такого даже не придумать. Глаз один вытек, левое ухо отсутствует - только дырка. На руках в пальцах большая нехватка. А изо рта дым клубами валит - инвалид этот курит.

– Карл Бирен, - себя назвал, а паспорта не показывал: видать, бумаг не имеет... (Человек явно подозрительный!) Сумароков в книгу приезжих заглянул, сказал:

– Не самозванец ли ты? Что-то много вас, Биренов, по России тут шляться стало. Вчера вот еще один проехал, по имени Густав из войска ляхов-панцирников... А ты - что за птица?

И стал его молотить. Так лупил - аж самому сладко было, И того Бирена (истинного или самозваного) он с заставы выкинул. Инвалид из лужи грязной восстал и пошел куда-то... Петр Спиридонович - со зла!
– даже в книгу его не вписал.

Но это был и впрямь Бирен - старший брат фаворита царицы. Тот самый, который служил в армии Петра, сдался в плен шведам и долго пропадал в таинственных нетях. Теперь объявился! Долго еще ждал Сумароков беды от до-ношения - от немцев. Но Карл Бирен был скотиною упрощенной жизни. Казарменный выкормыш, он доносов не признавал. И к побоям так приучил себя, что даже не замечал их. И никак не мог понять - почему их замечают другие...

– Одним ухом больше, - говорил он, - одним ухом меньше. Какая разница? Важен сам натуралий!

Карл Бирен, как и младший брат его Густав, тоже опоздал к раздаче высоких милостей. Они достались им позже - в избытке.

***

Остерман ужасно боялся - как бы Ягужинский не стал вновь генерал-прокурором. Бирен же, напротив, возжаждал иметь человека, который бы обломал клыки этому "вестфальскому оборотню".

– Это же так просто!
– убеждал Либман обер-камергера.
– Вы сажаете Ягужинского повыше, они там, наверху, расшибут себе лбы. Не будет ни Остермана, ни Ягужинского, а останетесь в России только вы, изящный господин мой.