Чтение онлайн

Грохнули двери с разлету, и вскочили все разом. Старые и молодые. Качнулись свечи в шандалах. А в растворе дверей - пьяная - стояла цесаревна Елизавета Петровна, а за нею две головы еще торчали - Жано Лестока и сержанта Шубина, тоже веселы были!

– По-за углам прячетесь?
– взвизгнула Елизавета, качнувшись от притолоки.
– Храбры все стали... Жаль, что не меня на престол посадили. Я бы немецкий навоз поганой лопатой за рубежи выгребла. Еще пожалеете, что не меня... Тут Степан Лопухин (на правах сородича) подскочил. Ладонью грубо рот цесаревне захлопнул. И повалил Елизавету назад - на руки друзей ее.

– Везите!
– велел.
– В слободу Александрову. И по Москве не болтайтесь... Смутно стало.

Повернулся к гостям. От страха даже вспотел:

– А мы разве что слышали? Нет... Расходись по домам.

***

Домой придя, Юсупов ботфорты скинул, босиком прошел к себе. Пол чистый, прохладный - хорошо ногам, как в степи утренней... Вина налил в чашку и, свечу придвинув, долго вилкою ковырял он печатку перстня. Еще фамильного - еще от хана Едигея!

Но ковырять сослепу надоело, бросил перстень в вино - и так растворится. Сыновей перед вечной разлукой будить не желал, только дочь покликал.

– Сюйда пусть придет, - сказал старик по-татарски... И вошла Сюйда (во крещении княжна Прасковья Григорьевна). Сама она в шальварах, блестел от пота голый живот. Поверх девичьих плеч супервест накинут. На волосах черных - чепец голландский. Тонкая, худая, злющая! А глаза из-под сабель-бровей глядят на отца - вдумчивые, проницательные...

– Сыновья мои, - сказал Юсупов, - те - как трава: нагни и лягут. А ты, Сюйда, словно ногайка, - тебя не сломать!

– К чему это, отец мой?
– спросила княжна по-французски.

– А так...
– Пальцем, корявым и скрюченным, помешал старик вино в чашке. Меня, - сказал потом, - глупым татарином князья русские называли. Оно, может, и правда, что глуп старый Абдулка. Но я стар, бит, я заслужен! А сколь угодничать приходилось мне, и был я рад кондициям тем, потому как не надо временщикам дороги давать. А теперь все кончилось... Вождей нет - одни временщики! Но бесчестия мне уже не стерпеть... Ой, как страшно ошибся я в Анне, царице нашей!

Бедром вильнув, княжна подтянула шальвары.

– А перстено ваш, - спросила, - где?

– Вот он.., тут!
– ответил отец и, встав, проглотил отраву единым махом, а перстень дочери протянул:

– Возьми, Сюйда.., на память неизбытную! Сейчас я поскачу на восход...

Вышел из-за стола, пошел прямо на печку:

– Ай, кони мои.., стой!
– Ударился головой в лиловые изразцы, постоял, лоб студя, и ноги обмякли - рухнул замертво...

В опочивальне своей колдовала Сюйда в тишине. Странно и пылко звучали ее заклинания. Кружилась в бесноватом танце, дикая, гибкая, страшная. Потом парсуну Анны Иоанновны ставила перед зеркалами, капал воск... И двоилось, троилось лицо царицы. Алмазным перстнем, тихо воя, резала княжна по стеклу. Зазвенел алмаз, полоснув по глазам, по губам. Старинный тот алмаз, фамильный, юсуповский - еще от Едигея!

Грянул на дворе выстрел. Сюйда застрелила медведя, что жил в любимцах у старого генерала. И печень медведя кривым ножом вырезала, долго сушила ее в печке. Еще дольше толкла печень в ступе - в порошок (мелкий и пахучий). А на рассвете тонконогий конь вынес княжну Юсупову за ворота - в спящие улицы Москвы.

По кривоулкам процокали копыта. По-татарски раскинув ноги в зеленых струистых шальварах, щекою смуглой к холке коня прильнув, скакала Сюйда (Прасковья, Парашка, Пашка)... Вот и дом Биренов - глухие окна. Между пальцев княжны просеялся в дорожную пыль колдовской порошок. Перед подъездом, перед конюшнями. И рвался конь Сюйды от этого места, дрожал от страха гладкою шкурой, косил на сторону его большой кровяной глаз.

– Бысть, бысть, бысть!
– гнала его княжна дальше... Вот и дом братьев Левенвольде - полной пригоршней Сюйда швырнула в ворота этого дома свой порошок.

– Бысть, бысть.., бысть!

Вернулась домой, провела коня в стойло. Поднялась на цыпочки и язык свой всунула коню прямо в ухо. Скатился с языка Сюйды в ухо жеребца крохотный желтый шарик. Это был воск, а в нем - жало змеиное. Конь, всхрапнув, рухнул на землю, выстелил ноги и откинул голову, словно мертвый.

– Отдыхай, миляга!
– сказала ему Прасковья по-русски; это был старинный способ ногаев: теперь коня никто не возьмет, никто не скрадет, и братья не будут сегодня хвастать в полку красавцем...

Утром Анна Иоанновна, узнав о смерти Юсупова, сказала Салтыкову раздумчиво:

– Абдулка старый в пьянстве живот свой окончил, Место на Сенате после него упалое. Кого взамен ставить-то будем? Покличь, Семен Андреич, скорохода бойчее: пущай до графа Бирена сбегает, да Остермана звать... Коллегиально и порешим!

Бирен не явился на зов. В воротах дома кони уперлись, бились в упряжи, на губах висли клочья пены. Молотя копытами, не шли... Их били, били, били, нет, не шли!

Бирен, ошалев от ужаса, выскочил из кареты:

– Бегите к Левенвольдам... Скорее! Но Густав Левенвольде дальше своих ворот не уехал тоже. Шестерка цугом - будто врезалась в землю. Уперлись кони, мотая гривами... Ржали в бешенстве - не шли! Прослышав об этом, Анна укрылась в покои дальние. Забилась в угол. Бормотала молитвы страстные. Потом вспомнила:

– Ружья-то! Зарядить фузейки... Никого не пускать! Двери на запор! Гвардию сюды - на защиту особы моей святой...

Остерман тоже от дома своего не отъехал. К полудню все немцы, которые были в рангах высоких, застряли дома, как в осаде. Но нашлось одно недреманное око - видели утром Юсупову, доложили Анне, и она схватилась за грудь.

– Ой!
– сказала.
– Да я ж еще с вечера тую мерзавку видела. Во сне она мне являлась. В штанах своих бусурманских, будто гадюка, она через порог ползла, и вот сюды, прямо в титьку, меня жалила...

Нагрянули с обыском. Нашли зеркала в надрезах таинственных. А на портрете царицы глаза были вырваны. И в полоске губ ее, в узкой прорези, торчал червонец - гнутый и расплющенный. Прасковью Григорьевну Юсупову предали скорому суду.

– Желала ли ты извести ея величество?
– спрашивали. И получили честный ответ честной девицы:

– Да.., желала! Предвижу горести и беды от царствования звероподобной матки, алчной, низкой и любострастной!

– Ведомо ли тебе, что за чародейство колдовское имеешь ты быть сожжена заживо на огне лютом?

– Жгите!
– отвечала Сюйда...

– На костер ее!
– решила Анна Иоанновна.

– Помилуйте, - вступился Бирен.
– Губить такую красоту в расцвете юности и.., как? Огнем? Что скажут в Европах?

Княжну Юсупову (по совету Бирена) сослали в Введенский монастырь, что на реке Тихвинке. Там она такую войну начала с властями духовными, что не раз солдат вызывали - усмирять ее.