Чтение онлайн

Волынский подлость фискальную на стол положил:

– Посиди, праведник... Да повремени: может, у меня на Саранск дела до воеводства станется, ты и оказию мне сделаешь...

И - вышел. Кубанца поймал, в угол его затолкнул.

– Наследили мы тут, - шепнул горячо.
– Теперь подтереть надобно. Ты, Базиль, и подотри все, когда стемнеет... Чуешь ли?

Лебедева губернатор с темнотой от себя отпустил. Вышел камерир-фискал, а за ним - тенью неслышной, поступью дикой - Кубанец покрался. Топор в руках перевернул да обушком сзади - тюк!

Вернулся калмык, топор осмотрел - чисто, ни пушинки.

– Дело сделано, - сказал Базиль, - а слова не осталось.

Тогда Волынский донос взял, сунул бумагу в пламя свечи, извел подлость в прах. И прах тот в окно выкинул - на ветер.

– Тело-то?
– спросил.
– Убрал? Или так оставил?

– Собаки его к утру съедят. Или божедомы уберут...

***

Божедомы были и на Москве - мужики видом страхолюдные!

Днем отсыпались на печках, а чуть свечереет - глядь, они уже выползают. На животе у каждого - передник из дерюжинки. В руке - по крючку железному. Божедомы этим крючком мертвеца с дороги уберут, собаку забьют и шкуру снимут, не мешкая. А коли ты загулял, не успев еще одежонку свою пропить, так они и тебя могут ковырнуть по башке железкой. Винить ли их за это? Не надо: всяк человек чем может, тем и кормится... Таковы-то дела ночные - дела божедомные!

А безвестных мертвяков, на Москве собранных, свозили под утро за Яузу в "гошпиталь". Там целый городок выстроен: аптека, бурсы для студиозов, бани, дома для слуг, "приспешные" да изба особая, в которой для Николаев Бидлоо пиво варили... Всех покойников божедомы тащили прямо на столы.

– Сорок сороков!
– скажут и шлепнут на доски... Это ради "трупоразодрания" (сиречь анатомии). Николае Бидлоо - Быдло - для русской армии хирургов готовил и за каждого выученика по сто рублей с головы получал. Деньги-то какие, подумать страшно, - бешеные...

– Сорок сороков!
– кувырк и шлеп на доски... В пять утра (еще затемно) вставали русские студиозы, шли в самый смрад, на гноище. Голодные. Нищие. Босые. "О наука! О матка!" Бидлоо недаром Быдлом прозывали: он плетьми отроков стегал, в карцерах их мучал, лицом в разъятые трупы пихал...

– О наука! О матка - жесточайшая ты!

По сто рублей за каждого получал. А щи ребятам сварят, так он, сволочь поганая, с женою да любовницами придет на кухни и весь жир сверху котла себе в миску сольет. Мол, и так сожрут, а мне, ученому, жиру больше надобно...

– Сорок сороков!
– закончили свою работу божедомы.

И тут все услышали тихое журчание: это текло из-под мертвого тела. Сквозь доски. На пол... Студенты заволновались:

– Господин Бидлоо, мертвое тело испускает урину! Тростью помахивая, подошел Николае Бидлоо - прислушался.

– В натуре, - растолковал он научно, - нередки подобные казусы. Иной раз мертвое тело изливает из себя не только пошлую урину, но и святые слезы раскаяния в содеянных грехах!

Только он это сказал, как вдруг "тело" перевернулось на другой бок. Легло поудобнее. И кулак под щеку себе подсунуло.

– О!
– воскликнул Бидлоо.
– Это тело мне хорошо знакомо. С этим телом однажды я даже пил водкус... Генрих Фик, камералист известный, Коммерц-коллегии вице-президент.., встаньте же!

Не встал. Опившегося Фика на телеге вывезли за Яузу - как раз напротив "гошпиталя" раскинулась Немецкая слобода. Был вызван караул и пастор для опознания. "Тело" господина Фика изволило крепко спать. Майор фон Альбрехт, служака аккуратный, велел составить опись вещам, кои при "теле" обнаружатся. Набор мужской галантности был таков: два шарика от биллиарда, надкусанный пряник с изюмом и.., кондиции, о которых теперь (как о бумагах преступных) даже упоминать было нельзя.

Анна Иоанновна, узнав об этом, так повелела:

– Злодея сего Фика, чтобы ядом конституций не брызгал, сослать подалее. А суда над ним не учинять, яко над человеком иноземным, в Европах известным... Не нужен ли он графу Остерману?

– Бедный Генрих!
– отвечал Остерман.
– Как давно он, огрубев душою, не посещал нашей кирхи... Ну разве можно немцу соваться в русские дела? Нет, заключил Остерман, - Фик мне не нужен!

– А тогда, - распорядилась Анна, - допрос ему сделать. Но без пристрастия...

Сие значило - без огня, без плетей, без дыбы. Генрих Фик пробудился и увидел над собой генерала Ушакова.

– Для какого злоумышления, - спросил его Андрей Иванович, - ты приберег сии кондиции ужасные? И показывал ли кому? А кому - назови мне того, не запираясь.

– Ежели ея величество, - отвечал Фик, - в радости первобытной кондиции те одобрила на Митаве, то и греха не вижу в том, чтобы на Москве их прятать. А показывать их не показывал...

– Имел ли ты их в бережении секретном? И покеда в пьянственных заблуждениях пребывал, не читал ли кто у тебя кондиций, а потом, прочитав, не вкладывал ли тебе под кафтан обратно?

Генрих Фик кафтан свой прощупал.

– Увы, - отвечал, - деньги все сперли... Из чего и следует, что кондициями воры пренебрегли, как вещью бесприбыльной... Еще какие вопросы будут?

Генрих Фик, знаток конституций и правлений коллегиальных, был сослан без суда над ним. А майор фон Альбрехт за проворство свое получил от Анны в награду богатое село Котлы <Котлы - родина Ореста Кипренского, ныне колхоз имени Г. Димитрова Кингисеппского района близ Ленинграда.> в Ижорских землях. В этих Котлах были мужики, там были бабы, телята, гуси, много ягод, сметаны и рыбы... Котлы так понравились Альбрехту, что он теперь так и зыркал глазами: не валяются ли где еще кондиции?

Но чья-то могучая длань вдруг обрушила его на землю.

Это свалил его граф Павел Иванович Ягужинский.

– Скнипа!
– сказал.
– Самобытную душу сгубил ты... В тех самых Котлах тебя, мерзописца, и сварим, как рака!

***

Иван Ильич Дмитриев-Мамонов, зять царицы, был противником самодержавия, и Анна Иоанновна об этом знала. Знала, но зятя своего не отшибешь, и коли ехала куда, то правую дверцу кареты доверяла сторожить Ивану Ильичу. Так и сегодня было: тронулись - вереницей, Анна ехала навестить Дикую герцогиню... Слева скакал на пегой кобыле граф Федька Матвеев, справа на тяжелом коне Дмитриев-Мамонов в седле мчался. Спереди и сзади карету с царицей охраняли кавалергарды в латах...

– Пади! Пади!
– кричали дворяне-форейторы. И тоненько свиристели в лесах золотистые горлинки. Дмитриев-Мамонов вдруг в седле выпрямился, в стремена ботфортами врос, шляпу свою далеко в кусты отбросил и загоготал:

– Ого-го-го-го... Вот так ладно!

Носом вперед он полетел через голову коня. Кавалькада остановилась. Густав Левенвольде подал Анне руку и сказал:

– Смерть скоропостижна, но.., она загадочна! Анна Иоанновна посмотрела, как лежит на земле зять ее, течет в пыль кровь из носа, а над мертвым телом, шумно вздыхая, стоит конь боевой - под вальтрапом, волочатся поводья в блестках.