Чтение онлайн

– Но я вперед не лезу, - отвечал Бирен.
– Мне замечательно и в тени престола моей повелительницы.

– А мне чудесно за вашей спиной... Я тоже, как и вы, обожаю прохладную тень. Только одни дураки жарятся на солнцепеке!

В одну из ночей, майских, душных, долго не мог уснуть Бирен.

– Чего маешься, друг мой?
– спросила императрица.

– Пора.., в Петербург, - сумрачно ответил Бирен.

– Эва!
– смеялась Анна Иоанновна, ласкаясь к нему.
– Да вить комаров там много и дух гнилой... На што тебе?

– Не мне, а - вам... Петербург - крепость. Там хорошая тюрьма. Там флот. Там Миних, который не даст нам погибнуть.

– Да там и дворца-то для меня нету, - зевнула Анна.

– Зато там нет и... Москвы!
– вздрогнул Бирен. С этого дня Анна Иоанновна стала поговаривать о переезде.

Глава 4

Саранск - городишко дохлый, лежит в песках на отшибе губернии под началом Казани, приписан к провинции пензенской. На берегу желтой Саранки-реки - башни да частоколы гниют, еще от времен смутных (ныне тут выпас свиной). Великое разорение Саранск испытал в приход ватаги Стеньки Разина - с тех пор многое осталось порушенным. Округ города мордва жила - по лесам темным она прилежно у диких пчел бортничала...

Воеводствовал на Саранске Исайка Шафиров, к людям он прост бывал, и саранчане за это сами его медом мазали. "А по мне, так и живите! добродушничал воевода.
– Чего с вас взять-то? Чучела вы... А за медок благодарствую!.." В погожий день поехал как-то Исайка Шафиров на пригород Шишкеев одну бабу за блуд пристыдить, да левая пристяжная вдруг засбоила глядь: подкова напрочь..
– туды-т ее в гвоздь!

– Тпрру-у, нелегкая... Эва, кузня рядом, заворачивай. Завернули. А у кузницы знакомца встретил - Ивана Лебедева, что был камерир-фискалом: он по чину в народе лишние деньги сыскивал и в казну отбирал их. А потому как лишних денег в народе никогда не бывало, то рвал их кровно - после него пусто бывало... Тут же у кузни и сын саранского попа был - Кононов (тоже Ванька).

Камерира никто не подначивал - сам начал жалобы петь.

– Вот, - говорил Лебедев, - фискалов коли за штат задвинут, так что будет? Худо будет... Кто доносы писать станет?

– Была бы шея, - мигнул кузнец Шафирову, - а чирей вскочит! Донесут и без тебя, камерир, в лужу не уронят небось.

А попович Кононов в крапиве сидел - на солнышке.

– На што, - сказал, - простолюдству сыск ваш? В чинах, счетовод, ходишь, а того не знаешь, что в народе бормочут...

– А что бормочут-то?
– навострился фискал Лебедев.

– Да воры вы, татарва поганая!
– сказал попович.
– Курица ишо не снеслась, а вы уже картуз под хвост ейный пихаете. Яйцо то в казну царскую ловите. Вот, к слову, и присяга опять же...

– Берегись, дурни!
– ухнул кузнец молотом.

– Сначала отечеству сягали, - молол попович, - потом Анне-матке сягать стали... В конце ж всего - кто встал над Русью?

– Бирен встал!
– ляпнул кузнец грубо.
– Молчи, сын поповский, так тебя растак, коли умней тебя люди, и - помалкивают!

Шафирова в беседу, словно порося в лужу, так и повело.

– В огонь бы все эти присяги!
– заговорил воевода открыто.
– Прынцесса митавская натаскала на Русь сволочей, никому не ведомых. Теперь бароны немецки, мать-размать, станут шкодить...

Кузнец грохнул молотом в железо - брызнула окалина жарко.

– Берегись - ожгешься!
– снова гаркнул кузнец.

– Дойдет дело, - говорил попович, - что и Бирену сягать нас заставят. Жаль, что здесь Саранск, а не Москва... Запалить бы их всех там, будто тараканов, чтоб забегали...

Подкову приладив, кузнец потом в сторонке шепнул Шафирову:

– Эх, и глуп же ты, воевода! Сколько раз я кричал "берегись", а тебе все нипочем. Ведь его дело - фискальное, доносное!

– А мое - праведное, - отвечал Исайка, на козлы взбираясь.

– Воевода, воевода...
– пожалел его мужик.
– Ныне правда-то по канату ходит и милостыню собирает...

***

Дни над Казанью тоже стояли погожие, но Волынский сердцем обуглился: жена его помирала, дети сиротами оставались. И врачей на Казани нету - беда, беда, беда! Кубанцу он сознавался:

– Зачерствел я.., то верно, Базиль! А вот детишек малых люблю и греюсь возле их душенек чистых... С чего бы так? Ведь, как подумаю, небось и эти гнидами будут?

Артемий Петрович голопузых любил, правда. И не только своих - чужаков примечал тоже. Бывало, солдатское дите встретит на улице, рубашку ему задерет от пупка, да - к носу приставит:

– Ну, - скажет, - дуй сильнее.., сейчас все зеленухи выбьем!

И, нос дитяти опустошив, пойдет грозный губернатор далее...

Волга протекала вширь, и сверху (от Нижнего Новгорода) плыли по самотеку плоты. А на плотах тех были сделаны крестовины из бревен, и, продетые крючьями под самые ребра, качались над водой разбойные люди - гулящая вольница. И так месяцами, пока не ударит ледостав, плыли они до самой Астрахани - в Гилянь, в самую-то соль, в самую-то бурю каспийскую... Иные из гулящих еще долго на крючьях жили; насупротив Казани всегда орать начинали, от жажды мучаясь ("...посередь великой воды они той малую толику себе просили...").

Артемий Петрович с утра в Адмиралтейство уехал - на верфи: там сегодня новый гортгоут спускали. Особое суденышко, чтобы на нем за разбоем волжским следить, а кораблик тот - с пушечкой. Канат рубанули, гортгоут плюхнулся в воду, матросы "ура" крикнули. Казанские подьячие вдруг набежали из кустов - и все с ведрами. Давай со слипов сало снимать. А сало то, по которому корабль на воду съехал, всегда - по закону - в матросский котел шло. Флотский народ от обиды такой в драку ринулся. Волынский - туда же (с дубиной). В драке не разобрались, и губернатору здорово нос расквасили...

– Да я же за вас!
– кричал Волынский, досадуя.
– За вас я...

– За нас, - воодушевились подьячие с ведрами.

– Врешь - за нас!
– бились насмерть матросы... И, пока дрались, все сало стекло в землю; Волынский сплюнул. "Ну и дураки!" - сказал и домой поехал... А дома его камерир-фискал Лебедев уже поджидал - с доносом.

– Так.
– Волынский поношение принял.
– А на кого кричишь?

– Кричу на воеводу Исайку Шафирова и поповского сына Ивашку Кононова, а в чем они винны, тому изъяснение мною учинено...

Волынский бровями поиграл, пальцы в замок выгнул.

– А ежели врешь?
– спросил.
– Тогда как?

– Мне завсегда поверят, - не уступал Лебедев.
– Потому как человек я фискальный, в доносах тех руку набил себе. Еще при Петре Алексеиче, царствие ему небесное...

– Да ведь царствие-то небесное, - намекнул Волынский, - по суседству с адом лежит... Иль не знаешь? Фискал ты бывый, да будет нос сливой! Нешто тебе, человечек, людишек не жалко?

– А куды деться?
– обомлел Лебедев.
– Фискальное дело похерят вскорости. А взамен, сказывают, снова Тайную канцелярию подымать станут... На жисть-то где взять? Может, и меня, по опытности, к делам пытошным определят. Вот оно и славно получится!