Чтение онлайн

– Смешно!
– горячился Густав Левенвольде.
– Зачем нам с тобой быть вице-канцлерами? Разве нам плохо и так?

– Да!
– злился Бирен.
– Нам и так совсем неплохо... Надо было спасать Россию от инфанта. Но.., как? Сами не могли придумать и позвали барона Иоганна Альбрехта Корфа.

– Безбожник Корф, - сказали ему, - ты был самый умный на Митаве... Можешь призвать все силы ада, только помоги нам!

– Вылезайте сами!
– ответил Корф в ударе.
– В прошлый раз вы передали должность умника остолопу Кейзерлингу!..

Соперники позвали на совет и барона Кейзерлинга:

– Послушай, Герман! Мы тебя знаем, как самого умного на Митаве... Ну-ка докажи это! Как избавить Россию от инфанта?

– О, великий боже, - закатил глаза к небу Кейзерлинг.
– Но это же так просто! Один только разок покажите инфанту цесаревну Елизавету Петровну, и, уверяю вас, завтра вся Португалия переедет в слободу Александрову...

Инфант был доставлен в Александрове. Выпив деревенского пива, цесаревна целый день качалась с инфантом на качелях. Вверх - вниз, вниз - вверх, а столбы - скрип-скрип, а в ушах ветер - свисть-ввысь!.. Устоять перед красотой Елизаветы было невозможно, и дон Мануэль забыл про царицу. Целыми днями теперь пропадал он в деревне. Но эти амуры обернулись ему боком. Анна Иоанновна, как женщина и царица, была глубоко оскорблена. Как? Блудящую с солдатами Лизку предпочли ей, императрице... Она отменила все ассамблеи, парадное платье закинула в сундук и опять надела красный бабий платок.

– В монастырь!
– закричала.
– Заточу Лизку там на веки вечные, а всех любовников ее изведу... Пущай едет? Куда глаза глядят!

Анна Иоанновна подарила инфанту на прощание драгоценную саблю, и дон Мануэль понял, что все кончено...

– Минорка и Майорка, - пролепетал он в ужасе.

Но перед ним уже склонился изящный Левенвольде:

– Лошадей для вас мы заложили, принц! Остерман тут же выздоровел, и его снова навестил Вратислав.

– Русский двор, - сказал он обиженно, - совсем не приучен к тонкой политике. Императрицу нам осчастливить не удалось. Но Вена помнит, что у нее есть племянница, дочь Екатерины - герцогини Мекленбургской, и ей уже по шел тринадцатый год...

– Опять инфант?
– испугался Остерман.

– Нет, - возразил Вратислав.
– На этот раз самый настоящий немец. В вопросах альковных мы больше не станем церемониться!

***

Колеса кареты выкатили инфанта прочь за рубежи русские, и тогда Бирен перевел дух:

– Фу.., фу! Как он напугал нас, этот петух... Остерману я этого не прощу. Ягужинский все-таки станет генерал-прокурором, и я буду счастлив видеть, как полетит пух от Остермана...

Павел Иванович граф Ягужинский был сделан генерал-прокурором. Зорко осмотрелся он в рядах чиновных: кого бы привлечь в помощь себе? И вытянул наружу секретаря Анисима Маслова.

– Ты да я, - сказал Ягужинский, целуя Анисима Александровича в лоб, - мы толщи боярской поубавим. Весь Сенат отныне под рукой моею. Я генерал-прокурор, а тебе быть, Анисим, при особе моей в обер-прокурорах... Чуешь ли? Я, как и прежде, - толковал Ягужинский с жаром душевным, - буду на Руси "оком Петровым". А ты, друг Анисим, станешь зрачком ока моего... Поглядывай! Где что не так, ты не жди, а сразу - реви! вопи! кричи! вой!

Глава 7

Москву навещали пожары, в дымном зареве носились голуби, розовые от пламени. А на далекой Неве задыхался в горящих мхах Санкт-Петербург, отставной "парадиз": плыли в Балтику огненные дома, как корабли после баталий флотской... Подумать только: пять лет прошло со смерти Петра Первого! Что бы сказал он, из гроба вставши? "Где дубина моя? Та самая..."

При государственном сбережении дубины Петра I состоял ныне на жалованье Данила Шумахер - секретарь Российской Академии наук. На берегу Невы хранились в Кунсткамере диковины мира. Рука младенца, вся в кружевах тонких, держала яйцо черепахи, и яйцо это было уже оплодотворено (то знаменитый Рюйш делал мейстер!). С потолков свисали сушеные змеи и рыбы, удивительные. А в "винном духе" плавали монстры-уроды, и сосуды с ними Шумахер выстроил на полках, вроде органных труб. Стоял тут же скелет Буржуа - гиганта ростом, а рядом с ним карличий. Колыхались в банках две головы, обе красоты невозможной: девки Гамильтон и Виллима Монса (девку Петр I жаловал, а Монса Екатерина I крепко возлюбила). Головы те отрубили, чтобы соблазна не было.

Среди монстров и склянок, бычьими пузырями крытых, похаживал сам секретарь Академии Данила Шумахер. И - посмеивался. А в углу, руки усталые уронив и голову запрокинув, сидел... Петр Первый. Все эти раритеты он собрал для науки, и теперь сам сидел среди вещей, словно вещь. То была восковая персона, что граф Расстреллий из воска вылепил и змеиной кровью на веки веков закрепил для потомства. И дубина Петра тоже здесь находилась - в уголочке, совсем неприметная. Ее туда запихнул Шумахер, потому что многие видеть ее не желали. И говорили так:

– Мебель сию ужасную лучше бы от глаз держать подалее, дабы более она по спинам нашим не плясала...

Дубина находилась в почетной отставке. И покой ее оберегал Данила Шумахер, получавший за то бережение по 1200 рублей в год. А великий математик Леонард Эйлер тому Шумахеру подчинялся (и получал 400 рублей). В гневе праведном на недоучку Шумахера иногда вскипал Эйлер:

– Будь вы прокляты! Можете ли вы служить делу науки?

На что получал вежливый ответ невоспитанного человека:

– Я не делу служу - я служу персонам...

А по Москве хаживал долговязый парень-растяпа и ноздрями широкими дым пожаров тревожно обонял. Время его дубины еще не пришло, а звали растяпу Михаила Ломоносов...

***

Густав Бирен (тля в панцире) крепко спал на холостой постели. Приученный к нищете, радовался он теплу и сытости. Столь крепко спал - аж слюну пустил... Вошел, куря трубку, старший брат его - Карл, хромая на перебитую в драке ногу. Гноился вытекший глаз, что вышибли в Кракове ему биллиардным кием. Ухо ему откусили в праздности дней его, а кто откусил - того нам не упомнить. Не долго думая. Карл Бирен выколотил трубку в рот спящему братцу. Густав Бирен вскочил и заорал от боли, плюясь раскаленным пеплом...

– Ничего!
– сказал ему Карл.
– Зато теперь будешь спать, держа все дырки закрытыми. Веселые шутки всегда надо понимать...

Густав сунул голенастые ноги в ботфорты, а Карл мимоходом вырвал у него из головы прядь волос.

– - Ты в каком ныне характере?
– спросил он Густава.

– Я.., капитан, - приврал брат, морщась от боли.

– А я - генерал-аншеф...

– Хватит врать!
– засмеялся Густав Бирен.
– Ты был еще солдатом недавно. И что-то я не помню тебя в офицерах.

– Но я - генерал-аншеф!
– упрямо повторил Карл и так треснул младшего брата, что тот закатился в угол... На шум явился средний брат - граф и обер-камергер:

– Карл! Ты известный грубиян... Пожалей младшего брата!

– Почему все ему?
– хныкал Густав.
– Почему он уже генерал-аншеф? А я.., я только капитан!

Граф Бирен закатил, на всякий случай, оплеуху Карлу:

– Негодяй! Кто присвоил тебе генерал-аншефство?

– Ты посмотри, как я изранен, - отвечал урод.
– На мне нет живого места. Хочешь, я покажу тебе свою задницу? Поверь, от нее остались одни лохмотья...