Чтение онлайн

– Какой пышный тур у ея величества, - сказал барон Мардефельд, посланник прусский.

– Зато у нее узкий лобик, - отвечал Маньян, агент Версаля, и, стесняясь, вытянул наружу кружева: ах, пусть они кажутся богаче и пушистей (Версаль не давал ни денег, ни.., инструкций).

Мардефельд проследил за танцующей императрицей:

– Мой король, как всегда, отменно скромен: ему бы только продавать в Россию сукно. Сукно добротное и дешевое!

"Сукно?.." - И все посмотрели на английского консула Клавдия Рондо. Розовощекий, с медной серьгою в ухе, как матрос, в ладных башмаках с дешевыми стразами на пряжках. Он даже не шевельнулся, когда услышал это слово, всегда волнующее дипломатов мира, - сукно... Серые глаза британца видели сейчас далеко (дальше всех). За этим блеском парчи, за брызгами фонтанов, через узоры померанцев Клавдий Рондо уже намечал транзит через Персию... Караваны! Горные тропы! Слоны! Верблюды! А там и Волга. И - тюки, тюки, тюки... "Шелковая дорога" проляжет от Архангельска до Испагани, и Клавдий Рондо верил в это, и потому он с презрением оглядел барона Мардефельда:

– Кто вам сказал, что прусское сукно добротно и дешево?

– Это мнение его величества - короля Пруссии!

– Ах, как жаль...
– вздохнул Рондо.
– Скоро мне предстоит разочаровать вашего короля в его высочайшем убеждении...

А в первой паре с императрицей шел Остерман, весь в бледно-розовом, палевом и сиреневом. И вдруг музыка смолкла.

– Гей! Гей!
– закричала Анна князю Одоевскому... Василий Юрьевич князь Одоевский, хранитель сокровищ государства Российского, приблизился к императрице.

Склонился...

– Помню я, - сказала Анна, - что и на прошлом куртаге ты в эфтом же кафтане был... Не стыдно тебе, черт ты старый?

Рюрикович молчал, пристыженный. Но тут в руку князя легла чья-то рука, и он узнал ее - это была рука жены-старухи.

– Уйдем от греха, - шепнула Марья Алексеевна. Анна Иоанновна высилась как истукан победный.
– Эва и жонишка твоя, - показала на княгиню.
– Кажись, из роду князей Лыковых? Так что же ты пришла сама чуть ли не лыковая? Или не желаешь меня порадовать платьем новым?

– Проелись мы, государыня, - заплакала старуха.
– Мужики в бегах.., увольте нас, ваше величество.

– И уволю! Ступайте прочь оба. Да впредь в надеванном платье у двора моего не бывать... Эвон другие-то как!
– показала она на Остермана.
– Рады преданность свою выказать, оно и видно...

Расступилась толпа придворных, и старики (рука в руку) прошли через сиятельную толпу. В надеванном! А того нельзя... Домой едучи, горько плакала старая княгиня, а Василий Юрьевич утешал как мог:

– Не плачь, Марьюшка, что делать? Село Удойное продать надобно. Да и оброк крепче возложить... Иначе не справимся!

Рано утречком князь на службу отправился. Холодало уже к осени - князь в карете озяб. Руки погрел об печку, паричок к голове приладил удобнее. Прошел в палату Оружейную - мимо карет старых, мимо сидений тронных и богатств русских.

"Чу, - замер, - никак воры?.."

Бродил понизу свет. То свечи колебались.

Выглянул князь Одоевский из-за угла, страхи немалые претерпя.

Со щипцами в руках (платок на голове красный) расхаживала среди драгоценностей сама императрица с утра пораньше. Тут же был придворный ювелир Граверо, а подмастерье Позье держал в каждой руке по свечке, императрице светя.

Анна Иоанновна вцепилась клещами в старинный окладень.

Раздался хруст, и она вытянула камень... Брызнуло алмазами!

– Ваше величество!
– закричал Одоевский, на колени падая.
– Караван из Китая уже вышел.., везет вам камней всяких! На что палату-то раздергиваете? Русь-то... Русь! Простит ли мне?

Щипцы в руке Анны придвинулись к ноздрям Одоевского:

– Ой, князь! Коли войду во гнев, так быть тебе рвану... Не мешай величеству моему радость иметь.

И после этого дня крепко запил князь Одоевский.

***

Громом грянула весть, что казна пуста: нет денег! Анна Иоанновна рухнула перед иконами:

– Боженька милостивый! За что наказанье мне придумал? Или грешна уж я так?.. Куды деньги подевались, ежели годочка ишо не отцарствовала я? Господи, вразуми ты меня, вдовицу бедную!
– Вскинулась с колен.
– Андрея Иваныча ко мне.., живо!

Тот же миг предстал перед нею Ушаков.

– Да не тебя звала я... Другого Андрея Иваныча надобно!

И явился другой Андрей Иванович - О с терма н. Он быстро нашел козла отпущения, на которого всю беду свалили:

– Великая государыня! Позволь, и на инородцев подлых еще по сорок копеек в подать ихнюю лишку накинем?

– Накинь!
– велела Анна.
– Да человек нужен при финансах моих. Чтобы служил столь верно мне, как фактор Либман графу Бирену служит. Ведаешь ли кому финансы можно доверить?

– Желательно, - задумался Остерман, - чтобы лишней хулы не стало, определить к финансам природного русского. Да чтобы, обиды прежние претерпя, он особливую доверенность к вам имел. И такой человек есть... Румянцев Александр!

– Зови его. К себе приближу и в милость допущу. Молиться буду, дабы не помереть мне в нищете унизительной... Вот уж не думала, с Митавы отъезжая, что на Москве бедствовать стану!

Пылкие молитвы Анны Иоанновны дошли и до покоев Бирена.

– В самом деле, - рассуждал обер-камергер, - куда делись все русские деньги? Неужели богатство России - это сказочный миф? Не может быть, чтобы Россия не могла прокормить.., двор! Тут что-то не так. А вот что не так - это мы сейчас выясним.

– Прелестнейший господин, - сказал Лейба Либман, - все деньги лежат на кладбище. Русские хоронят деньги, доверяя их лишь земле.

– Черт бы их побрал! Для денег существуют карманы... Кейзерлинг тоже был искренне возмущен:

– Русские запустили свою страну. Я всегда говорил, что России нужен хозяин. Образованный и твердый!

– Зовите сюда обер-гофмаршала Левенвольде, - распорядился Бирен.
– Этот малый давно живет в России, он, надеюсь, ответит...

Рейнгольд Левенвольде вырос на хлебах русских.

– Могу!
– согласился он.
– Могу пояснить... Полтора миллиона мужиков русских куда-то провалились к черту! Они обозначены на бумаге, как существующее население империи. Но их нигде не разыскать! Они бежали, и с них уже ни копейки не получишь...

– Глупости, - хмуро отозвался Кейзерлинг.
– Надо просто заставить русских отдать недоимки. За себя и за бежавших!

Обер-гофмаршал Левенвольде взмахнул широкополой шляпой:

– К тому не мог приучить русских и Петр Первый с дубиною.