Чтение онлайн

В силу вступили новые порядки, почти все деревни уже покорились Пророку и его мистическому зеркалу, что так мощно помутило сознания людей. Жители последнего селения услышали о творящемся безумии и в спешке возвели частокол для защиты от сектантов. Сейчас толпа крестьян медленно превращалась в беспощадную армию фанатиков, Эдварду это что-то сильно напоминало, только он никак не хотел вспомнить что.

— Кто встанет в первых рядах? Скажите мне, дети мои! Кто!? Сильные и выносливые, с жилистыми руками и кудрявыми волосами молодцы! На части рвать будете демонов, кромсать топором верным, а что женщины? Неужто они наравне с вами смирять захватчика будут?! Тот, кто драться не способен славно, не смеет человеком себя величать! В цепи слабых кидайте, кандалы куйте, ибо нет воинов достойных без раба!

Женщин согнали в опустевшие хижины и приставили к ним надзирателей. По словам великого Пророка, эти низшие существа не имели права голоса и жили только ради служения великой цели и своим мужьям. Полуголые, покрытые синяками и кровоточащими порезами, они работали без перерыва, валясь от усталости и рыдая. Они любили своего Пророка, и каждая секунда безделья резала раскалённым кинжалом их душу. Удары плети надзирателя даровали лёгкое облегчение, а изготовленное наркотическое зелье из конопли ставило работниц обратно на ноги.

Каждый день к шатру Пророка выстраивалась очередь. По одному люди заходили в обитель господина, чтобы пасть перед ним на колени и взглянуть в зеркало, поцеловать костлявые пальцы.

Что они видели? Этого Пророк не знал. С помощью ритуалов Эдвард смог вложить в зеркало идею служения. Люди смотрели в зеркало и становились словно немыми, послушными куклами без разума. Бывший барон смотрел в их пустые глаза из-под капюшона и вздрагивал от абсолютной серости окружавших его людей, улыбки и смех которых высосало зеркало. И чем больше Фон Грейс применял силу артефакта, тем тяжелее ему было его держать в руках. Пророк заставил людей служить великой цели, в которой сам уверен не был…

***

С криком и болью в глазах войско Пророка бросило на частокол!

Они жаждали пленить отступников и явить им радость, что даровал Великий! Путь ко спасению! Неприкосновенный, всезнающий и неуязвимый наблюдал за битвой с высокого холма и улыбался, указания на грубом языке сделали людей такими же грубыми. Всего пара дней смирения плоти цепями и пламенем, и бывшие пахари теперь почти не чувствовали боли. Одурманенные конопляным зельем, они грызли частокол зубами, ломали его мощными ударами рук, которым больше ни по чём были занозы и порезы, настолько успела загрубеть кожа.

Эдвард считал, что пара недель подготовки и результат превзойдёт все ожидания. В книге говорилось об кошмарных воинах, чья кожа прочнее дубовой коры, а силы хватает, чтобы вмиг раздавить медвежью голову. Ко всему прочему барон добавил несколько «изысков». Он поил наркотиком селян, заставлял их регулярно употреблять малые дозы яда. Он хотел вызвать процесс мутаций и получить человека устойчивого к болезням и ядам, такому всё будет ни по чём! Уже скоро Пророк велит детям своим плодиться и размножаться, ибо пахарей почти не стало.

Дети сильнейших воинов станут командирами, а дети немощных и ненужных либо умрут, либо в кандалах будут вспахивать неделями поля. Однако это всё потом. Сейчас же Пророк радовался за детей своих, которые головами пробили хлипкие ворота частокола и выводили связанных и понурых жителей деревни в дивный новый мир. Они не стали поднимать оружие на бывших соседей и друзей. Не по-людски это было.

Пророк радовался, а Эдвард всё пытался себя убедить, что иначе было нельзя. Восходило солнце…

***

За три дня на месте сгоревшей деревни вырос грозный лагерь, окружённый кольями и смотровыми вышками, с которых наблюдали угрюмые стражи. Эдвард спал на улице, он не помнил, почему придумал себе такое правило. Пророк ел вместе со своими последователями обычную еду и соблюдал все собою же созданные обряды. Барон работал целый день. Сначала он давал взглянуть в зеркало свежим пленным, чтобы они поняли свою миссию на этой земле, затем он наблюдал за работой лагеря, проверяя добросовестность подчинённых.

Старые дома с приветливыми разноцветными крышами разобрали и возвели новые. В них не было красоты, души и тепла, но были крыша и стены, а этого было уже более чем достаточно. Просторные деревянные коробки, внутри которых женщины без устали шили одежду для воинов. Чёрный капюшон с прорезами для глаз, изнутри обработанный конопляным зельем, штаны с прикреплёнными ко внутренней стороне листьями крапивы, чтобы воин постоянно чувствовал боль, и перчатки с шипами внутрь всё для тех же целей. Культ строился на боли. Просто те, кто считался сильным, были обязаны смирять свою плоть самостоятельно. Когда слабые: старики, женщины дети и больные — были вынуждены получать боль от других, умолять себя избить или покалечить, потому что не могли иначе и стыдились не страдать. Эдвард несколько поменял законы книг и велел не убивать слабых. Когда дело началось, он пребывал в возбуждённом экстазе и был готов рубить головы направо и налево, но потом поостыл и осознал, что такими темпами не спасёт людей, а превратит их в жестокое племя неразумных убийц. Эдвард искренне верил, что принятые им меры — временные. Что когда Данте падёт, он вернёт селянам их счастливую и беззаботную жизнь. Всем свойственно заблуждаться.

***

Одним прекрасным пасмурным и дождливым утром Пророк осматривал лагерь и заметил знакомое лицо — староста, что послал его вместе с двумя парнями жечь крыс. Старый знакомый стоял на коленях и хлестал себя плёткой с железными насадками по спине, рядом с ним пела жена:

Я на листьях ворожу и судьбы хочу узнать

Всё, что надо расскажу — ворожить не колдовать

Чёрным солнцем мир замкнётся, разорвётся круг

Пусть в крови же захлебнётся мой ненаглядный друг

Листья розы, сок полыни пусть сморят его

Я же в память на могиле танцевать буду его

Хей дейрим кей-но…

И как-то не обращал на парочку, что устроилась на углу склона, никто внимания. Место действия расположилось ближе к центру лагеря, что стоял на невысоком холме. Только вот если упасть, то холм таким уж невысоким не покажется.

Песнь старухи напоминала стрекот кузнечиков в лунную ночь, и стрекот этот разрушали только тихие всхлипы бичующего себя мужа.

Пророк замер. Остановил на паре взгляд. Что-то мелькнуло в его памяти — он помнил старосту, но помнил другим. У старика было круглое улыбчивое лицо и громадный красный нос. В ту ночь барон его хорошо запомнил. Почему-то именно его. Всё до мельчайших деталей: забитую крошками бороду, хитроватые, но добрые глаза, раскатистый могучий смех. А что он видел сейчас? И месяца не прошло, а перед ним стонал уже не сильный муж, но измождённый, до капли последней иссушенный старик. Его скулы вылезли наружу, его кожа потускнела, стала походить на тонкую бумагу. Его борода местами выпала, а волосы на голове вылезли. Он поседел. Как и его любовь.