Чтение онлайн

— А я помню юного эллина, что пытался делать подношение Осирису, держа чашу двумя нетвердыми руками и едва все не пролив, будто из кубка на вашем симпосии. Жрец-привратник решил, что ты насмехаешься!

— Я приплыл в Египет познавать тысячелетнюю мудрость, а в первый же день был с позором выкинут из храма — рассмеялся Пифагор — так что мудрость смирения я постиг первой! Но не прошло и недели, как уверенный в глубине своих познаний о числе, закалив ум в играх с ним, я был наповал разбит в споре с первым же младшим жрецом, когда пришлось рассчитать угол лучей солнца, что падают на обелиск.

— Зато сразу следом ты вопросил, почему мы используем треугольник именно с такими, сторонами, а не иными. И ты был, пожалуй, первым, кто спросил «почему», а не «как». Это было… раздражающе. Полезно, возможно, но раздражающе — Уджагорреснет поморщился, но рассмеялся в ответ.

— Прости. Это наша болезнь — задавать один и тот же вопрос «почему», даже стоя у стен, что простояли тысячу лет. Я был назойлив, зато отовсюду, о чем бы я ни вопросил — мне отвечали одинаково — «так установили предки». И для всех вас это был, кажется, вполне исчерпывающий ответ.

Пифагор сделал несколько шагов к центру палубы, где под навесом стоял стол с яствами и напитками и, локтем подвинув замешкавшегося слугу, взял два кубка с вином. Вернувшись, он протянул один кубок Уджагорреснету и тот благодарно кивнул, принимая. Глядя на далекий берег, скользивший вдоль идущей в фарватере барки, они отпили напиток, сохранивший приятную прохладу в трюме.

— Я считал тогда, и считаю поныне, что порядок, Пифагор, держится на двух вещах — продолжил Уджагорреснет — на знании «как» и уважении к «почему» предков. Вы же, греки, хотите сначала докопаться до «почему», а потом уже решать, стоит ли их уважать. На мой взгляд, это довольно опасный путь...

— Не думаю, что он опасный — просто требует ответственности! — горячо возразил Пифагор — ведь если понимаешь, почему стена стоит тысячу лет, то сможешь воздвигнуть такую же! А может даже улучшить ее пропорции — он пристально посмотрел на Уджагорреснета — ведь в управлении царством, наверное, то же самое? Можно просто поддерживать стены, доставшиеся от предков. А можно спросить себя — а верные ли это пропорции? Выдерживают ли они груз новых тяжестей? Наш мир так изменчив…

Уджагорреснет задумался и грустно вздохнул. Невинная беседа со старым другом сама собой натолкнула на опостылевшие мысли об Амасисе и его наследнике. Вновь сердце кольнули опасения за будущее своей страны.

— И часто ли ты видел, Пифагор, чтобы царство улучшалось от таких вопросов? Обычно оно просто… трескается, если слишком многие спрашивают. Да-да, трескаются, как плохо обожжённая глиняная табличка. Ведь мудрые предки выбрали пропорции не для красоты, а для прочности. И нужные они подбирали с тех времен, которых не в силах вспомнить ни один грек... Так что даже если они не кажутся кому-то идеальными… — таков порядок — Маат… — Уджагорреснет развел руками и подмигнул.

— Может в твоих словах и кроется истина, но я, наверное, никогда не соглашусь с ней до конца — пожал плечами Пифагор, — хотя тоже ищу ее. Знаешь, что меня всегда поражало в Египте? Не пирамиды — нет. Тишина... — на мгновение он глубокомысленно замолчал. — Не та тишина, когда совсем нет звуков. Та, что внутри порядка! Как в правильно решённом уравнении. Один фараон — один закон — одно течение жизни — вечное, как эта река — уверен, ты понимаешь мои слова лучше меня самого — Пифагор усмехнулся. — У нас, эллинов, часто даже реки ведут себя иначе — несутся с гор, петляя и изворачиваясь. Своенравные, каждая со своим характером! Быть может где-то здесь скрывается причина, почему греки так и не могут пока создать единого государства, как думаешь?

— Ты сравниваешь государство с реками? — Уджагорреснет усмехнулся, оживившись, — Тогда наша река судоходна, предсказуема, и её разлив даёт жизнь полям. А в ее предсказуемости — залог самого выживания народа. Жизнь египтян давно угасла бы, будь иначе. А вот ваши горные потоки… Они могут и смыть деревню, если ливень окажется слишком сильным. Или, напротив, испариться в засуху, оставив всех спорить из-за последнего ручья. Это и есть ваши «полисы»?

— В чём-то да — серьезно отозвался Пифагор, — каждый полис живет, как отдельный, маленький мир. Свои законы, свои боги-покровители, свой образ мыслей. Милет мыслит иначе, чем Коринф. Спарта — иначе, чем Самос, ну а Афины…. — он махнул рукой — это как если бы каждый ном в Египте имел свою армию, свои деньги и считал своего номарха главным Верховным Жрецом Амона-Ра и фараоном в одном лице!

— Звучит как кошмар… — отозвался Уджагорреснет — нет, правда! Как первородный хаос, что был до творения — жрец невольно поморщился, — Маат не может быть разной для Фив и Мемфиса! Как сердце не может биться в разном ритме для правой и левой руки. Государство — это тело. Фараон и жрецы — его сердце и разум. Ну а чиновники и остальные — каналы, по которым течёт воля и порядок самой жизни. Раздроби это тело — и получишь лишь мертвеца… — он замолчал и отпил вина.

— Но ведь зато в этом «хаосе», как ты выразился, рождаются новые идеи! — Пифагор возразил возмущенно, словно старый друг задел его патриотический пыл. — В Милете Фалес и Анаксимандр спорят о первоначале мира. Сам я, с товарищами, ищу гармонию и первопричину в числах... Тысячи умов пытаются объяснить то, что все еще осталось непонятым! Открыто признавая, что таковое не просто существует, но даже и преобладает в мире, каким бы древним он ни был. А что Египет и его покорность вечной традиции? — Пифагор усмехнулся — Египет, как совершенное тело… оно не болеет, оно застыло в своем облике. Но способно ли застывшее тело расти? Способно ли меняться? Или оно лишь идеально сохраняет ту форму, что получило еще при первых фараонах…?

— О, увы, оно меняется и болеет — грустно усмехнулся Уджагорреснет — и куда чаще, чем нам хотелось бы. Порой даже подрывая фундамент, на котором стояло тысячи лет. Но ты прав — сила Египта — в повторении— в наших традициях. В ритуалах, если угодно. Верно, что мы не ищем всякий раз новую истину — мы лишь стараемся оберегать изначальную, данную нам богами. И каждый фараон, вступая на трон, клянется не изобретать свой собственный, но поддерживать тот самый порядок, что был при Ра и Нейт, Великой Матери нашей, что соткала мир и родила самого Ра. Это и есть Маат, Пифагор. А ваши правители, ну… всякий раз они будто строят все заново, пытаясь уместить новые правила и нормы на зыбких песках сиюминутных споров…

— И иногда на этом песке вырастает нечто поистине удивительное — Пифагор удовлетворенно взмахнул руками, едва не пролив на себя вино. — Да, наши полисы воюют, в них случаются перевороты. Положим, ты прав — довольно часто — добавил Пифагор увидев, как скептично смотрит на него жрец. — Но такова цена их свободы! Быть может поэтому у нас и есть тот вкус к переменам, к постижению и попыткам привнести что-то новое, великое? В Египте же, уж прости мою прямоту, сама мысль — словно рабыня традиции. Она может быть невероятно искусной, тонкой, как эти рисунки на твоём амулете — Пифагор кивнул на грудь Верховного Жреца, украшенную драгоценным камнем, с выгравированным иероглифом Нейт — но такой путь предопределён. Поступая так, невозможно выйти за линию, проведённую тысячи лет назад. А мир изменчив — ты сам согласился с этим…

— А что, если свобода мысли, о которой ты говоришь — просто другая форма рабства? Рабства у собственных страстей, амбиций, сиюминутных выгод? — возразил Уджагорреснет — Вот, например, ты говорил о числах — возьми число один. Оно неделимо, цельно, самодостаточно. Вот это — Египет. А теперь возьми, скажем, двенадцать. — Уджагорреснет, удовлетворенно увидел, как засветились глаза Пифагора, обожавшего игры с цифрами. — Двенадцать можно разделить на множество чисел, возвести в разные степени… Это, пожалуй, удобно для торговли, для расчётов. Но уже в самой природе такого числа заложен конфликт — деление. В числе двенадцать нет Маат. Это и есть ваши полисы… Один — переживёт тысячелетия. Двенадцать же, как и многие другие числа, в смуте могут распадаться на части, пожирать друг друга, делиться и преумножаться, сотни раз, тысячи раз, до бесконечности…!

Пифагор задумался и долгое время ничего не отвечал. За бортом плескалась вода, мерно бились весла гребцов, старающихся рассекать ее одновременно, но от усталости время от времени сбиваясь. Присмотревшись, Пифагор, осененный внезапной идеей, радостно воскликнул:

— Гармония необходима и в этом твоя правда! Как эти гребцы — стоит им сбиться, как корабль начинает терять свою скорость, его крутит, а вода отнимает силу, что несет его по реке. Но ведь и множество значений можно привести к гармонии, найдя им общий знаменатель? Для гребцов, например, это синхронность. Для полисов — единая цель. Я уверен, греки еще покажут, что перед лицом необходимости они готовы сплотиться и стать единым целым…