Чтение онлайн

Уджагорреснет повернулся и в последний раз взглянул на высокие стены храма Нейт, величественно уходящие в багровеющее небо. Священная ладья Амона скользила на Запад и уже совсем скоро скроется за границей миров, погрузив Саис в благодатную тьму, когда все живое отдыхает.

Дважды хлопнув ладонями, мгновение спустя Верховный Жрец услышал суету в преддверии храма. Носильщики уже спешили к нему, чтобы отвезти своего господина в его загородное поместье.

— В эту ночь мне обязательно надо выспаться, слишком многое ждет впереди — тихо пробормотал Уджагорреснет. — Я совсем перестал щадить себя, а ведь годы мои идут…

«И одной лишь Нейт, Великой Матери нашей известно, хватит ли на все задуманное сил…» — про себя подумал он.

[1] Гиматий — древнегреческий плащ, который изящно драпировался вокруг тела поверх хитона

Четвертый свиток

Нил, 530 год до н. э.

«Учи его изречениям прошлого, чтобы он мог стать хорошим примером для детей великого. Пусть слова войдут в него, и точность каждого сердца говорит ему. Ведь никто не родился мудрым»

Птахотеп, III тыс. до н. э.

Внушавшая священный трепет простым беднякам, толпящимся на берегу, чтобы узреть величие Главного Жреца Нейт, могучая трехмачтовая барка мягко скользила по Нилу. Две скрещенные стрелы на щите — неизменный символ богини Нейт — украшали ее паруса. Роскошные, яркие краски, которыми символ Великой богини был тщательно выведен на полотнах льна, обладал по истине магической силой.

Невольно принуждая всех простолюдинов бросаться на землю и молиться — символ на парусе Верховного Жреца светился, стоило густой темноте ночи окутать реку и корабль. Тайны жрецов, тысячелетиями накапливаясь и множась, умели поражать любого, кому доводилось видеть подобную магию. Превращая воду в кровь, предсказывая затемнения самого солнца и умея заставить каменных исполинов говорить человеческими голосами, век за веком жрецы имели власть над народом и всякий фараон вынужден был с ней считаться.

Сейчас, в свете лучей вечернего солнца, кажущаяся изумрудной нильская вода нежно облизывала крепкие, кедровые борта корабля. Попадись на пути Уджагорреснета с его спутниками и командой легкая папирусная лодочка зазевавшегося рыбака, или небрежный плотик бедняка — не миновать тем смерти, свалившись в воду на радость кишащим в ней священным крокодилам. И сейчас, как уже тысячи лет, жрецы Себека в Фаюме неустанно славили бога-защитника с крокодильей головой, почитая его наравне с богом-соколом Гором, сыном Исиды.

Держась на почтительном расстоянии, величественную барку Уджагорреснета сторожили укрепленные лодки на которых, среди усталых гребцов, расположились множество лучников, готовых пустить свистящие стрелы в каждого, кого безумство толкнет препятствовать этой процессии, или же по неведомым причинам взобраться на корабль самого Верховного Жреца.

Простые землепашцы, часто в одних запачканных схенти — своих набедренных повязках — вместе с женщинами и детьми, целыми семьями подбегали к берегу, чтобы склониться и засвидетельствовать свое почтение. Не зная, что за важный вельможа на корабле, уже по одному роскошному виду судна они, должно быть, инстинктом простолюдинов чувствовали близость неведомого господина к фараону. А в присутствии фараона, как известно, легче ощутить и близость к самим богам. Священный трепет охватывал сердца толпы .

Облаченный лишь в скромную тунику Пифагор, по чуждым Уджагорреснету соображениям призванную подчеркнуть мудрость греческого подвижника, стоял у самого борта и, в неизменной задумчивости, иногда махал людям на берегу рукой.

Первые дни пути корабль Верховного Жреца скользил по запутанной сети каналов Нижнего Египта. Здесь Нил был не одной рекой, но сплетался в дюжины рукавов, растекавшихся по земле, плоской и почти не знающей возвышенностей. Воздух в Дельте был густым и мокрым. В знойные дни он казался тяжелым, словно окутывая собой все вокруг. В своих влажных объятиях воздух доносил ароматы цветущего лотоса, тамарисков и пестрого множества прибрежных растений. Вперемешку с запахами сырого ила, иногда он казался сладким.

Неровные берега, что скользили мимо корабля, сливались в бесконечную мозаику из изумрудных полей пшеницы и ячменя, перемежающихся вкраплениями тёмно-зелёных пальмовых рощ и папирусными болотами. В них, если присмотреться, легко было заметить множество замерших на своих длинных ногах цапель, а иногда и священных ибисов. Жизнь крылась за каждым кустом и двигалась, шумела.

Небо здесь казалось огромным, куполообразным, заполненным криками перелётных птиц, а горизонт терялся в лёгкой дрожащей дымке. Это был Египет-кормилец, тучный, плодородный и плоский, где вода и земля тысячи лет существовали в неразрывном, дремотном союзе.

День выдался пасмурным. Без нужды прятаться от палящего зноя, Верховный Жрец расхаживал по палубе, чтобы не дать застаиваться своим ногам, уже несколько дней не ощущавшим под собой твердой суши.

— Я рад, что мне выпала возможность вновь побывать в этих местах — они напоминают мне о молодости — Пифагор улыбнулся, подойдя к опиравшемуся на борт Уджагорреснету.

— И я рад, друг мой — улыбнувшись в ответ кивнул Верховный Жрец, — хотя и не вполне понимаю, какие причины могли сподвигнуть тебя оставить Самос и приплыть с Поликратом. В этот раз ведь не за мудростью нашей древней земли, не так ли?

— В этом то все и дело! — Пифагор грустно усмехнулся и кивнул, — Поликрат оказался совсем иным правителем, чем мне сперва представлялось. Хотя я уже подумывал, что разбираюсь в людях и чувствую их души так ясно, как недоступно почти никому…

— Прежде ты был скромнее, когда я лишь встретил тебя — усмехнулся Уджагорреснет, — успехи не вскружили тебе голову? Ты помнишь о том, чему сам учил меня? Не многое из греческих догадок было полезно египтянам, но эта мне запомнилось…

— Ты говоришь о гибрисе?

— О нем.

— Да-а, гибрис… — Пифагор кивнул, — как часто я становлюсь свидетелем этой дерзновенной, оскорбляющей богов спеси. Переступать границы дозволенного, брать на себя слишком многое — это и есть гибрис. А что может быть опаснее и губительнее для души человека…? Расплата за такое многих поджидает уже в этой жизни, никто лишь не знает, какая из пересеченных черт станет последней и разозлит богов, и без того не отличающихся долготерпением…

— Я становился тому свидетелем, возможно, даже чаще — охотно подтвердил Верховный Жрец, — но поделись, если знаешь — как отличить гибрис от праведного стремления к достойной цели? Порой, для восстановления порядка в мире, для восстановления Маат, кто-то должен взять на себя ответственность и совершить много такого, о чем толпа воскликнула бы — невозможно!

Пифагор задумался на миг, на красивом его лице пробежала тень сомнения, но он лишь пожал плечами.

— Знаешь, двадцать лет назад, когда я впервые оказался в Саисе и увидел тебя в храме — ты был в том странном, полосатом головном уборе, что стелился почти до пояса. Неясные мне тогда звуки службы в честь Нейт ввели меня в странный транс и на миг мне показалось, будто ты один из тех богов с росписей, и сошел со стены, чтобы проверить счета храма — Пифагор беззаботно рассмеялся.

Уджагорреснет посмотрел вдаль, словно мысленно возвращаясь в далекое прошлое, и улыбнулся.