Чтение онлайн

Петров нашёл Юну на лужайке; щурясь и загораживаясь от ярких лучей, он, раздосадованный, что не взял тёмные очки, схватил Юну за локоть:

— Так, веселье закончилось. Сейчас ты у меня как миленькая пойдёшь на автобус — и чтобы без всяких яких! Хватит устраивать аттракционы на всю долину, ты меня позоришь перед соседями! И меня, и Еремеева! Вот повезло-то ему — укатил в командировку и не ведает, с чем мне приходится возиться. Ну ничего, приедет — всё узнает!

— Вы тоже меня гоните. Очень оригинально!

— Тоже? А кто ещё гонит? Еремеев не гонит — вот и пёрлась бы к нему!

Юна подняла голову, чтобы посмотреть в лицо Петрову, но яркое солнце не позволило ей заглянуть ему в глаза. Их взгляды пересеклись только на мгновение — но Петров вдруг схватил её за второй локоть:

— Открой глаза! Открой сейчас же, макитра! Кому говорят! Что это у тебя?!

— Ничего! А что у меня? — в страхе спросила Юна, тут же забыв обо всём на свете, кроме собственного здоровья. — Где, что у меня? Ну скажите — где? Что-то с глазами?

— Да открой ты их, дурища! Открой! — требовал Петров, крепко держа Юну за локти и встряхивая. Юна запищала:

— Не могу открыть, солнце же прямо в глаза! Ну Всеволод Филиппович, просто скажите: что там?

— Открой ты их хоть на секунду!

— Да дайте же я достану зеркальце! Я ничем не больна, меня же обследовали в глазном центре на Моховой перед отъездом. Там только отслоение стекловидного тела, синдром сухого глаза и глубокая миопия; я ничем не больна! — повторяла Юна в страхе. Она стащила с себя рюкзак, начала рыться в нём; но Петров отволок её чуть подальше, где солнце не било по глазам так сильно, и сдвинул очки ей на голову.

— Здесь уже получше. Открывай глаза, я сказал! И стой спокойно!

Юна послушалась. Петров осторожно оттянул ей веки левого глаза указательным и большим пальцами, чтобы получше разглядеть радужку.

— Какие дурацкие глаза, — пробормотал он. — Сконструированы так, что цвет толком не определить.

— Они серо-зелёные. Вы не могли бы не лезть туда руками? А то я вот так после старых книжечек потёрла себе глазки полгодика назад — и пришлось туда антибиотик закапывать! Конъюнктивит!

— Что у тебя с этим глазом? Давно он такой? — Петров продолжал напряжённо вглядываться в её левый глаз.

— Сколько я себя помню. Это называется…

— Гетерохромия, — пробормотал Петров. — Так сразу не заметишь, потому что светло-коричневый сектор на радужке не сильно отличается оттенком от тёмно-зелёного.

— А, это? Вы меня напугали. Вы что, никогда не видели гетерохромию? — засмеялась Юна. — Это не болезнь, такое часто попадается. Бывают яркие оттенки, которые сразу обращают на себя внимание. Не то что мой. Мой видно, только если присмотреться, а зрачки маленькие, как сейчас, при ярком свете. Может, вы меня уже отпустите?

Но Петров продолжал держать Юнины веки и вдруг забормотал:

— Шестнадцать часов… Шестнадцать часов.

Юна по-настоящему испугалась. Она подумала, что у Петрова, должно быть, случился солнечный удар.

— Всеволод Филиппович, — осторожно сказала она, — ещё даже полудня нет.

— Шестнадцать часов, — еле слышно прошептал он.

— Не бойтесь, вы никуда не опоздали. Вы ещё всюду успеете! Особенно если на такси… Куда вам надо к четырём? Может, вызвать «убер»? А хотите, с вами съезжу?

— Шестнадцать часов…

— Вам нехорошо? Ну давайте же отойдём от солнца подальше в тень. Всеволод Филиппович, дорогой, я вас очень прошу! — молила Юна.

— Почему я никогда не видел твоей гетерохромии?

— Потому что чаще всего я не в очках, а в линзах, они у меня цветные…

— Зачем же ты носишь цветные линзы? Совсем, что ли, дебилка?

— Да со школы привыкла. Мама ещё в детстве посоветовала. Чтобы не было видно, что часть глаза как-то выделяется цветом…

— Это мать тебе посоветовала? Посоветовала, чтобы тебя не могли узнать!

— А кто меня может узнать? Или, наоборот, не может? Теперь уж меня все знают — во всяком случае, дома, в Петербурге! Однако я предпочла бы, чтобы никто не… Да не держите же мой бедный глаз, вы уже всё там увидели, отпустите!

Наконец Петров отпустил её — но только затем, чтобы вцепиться ей в волосы.

— А тут у тебя что? — нервно спросил он, с раздражённым нетерпением разбирая пряди на её левом виске.

— А с вами-то что такое происходит? — воскликнула насмерть перепуганная Юна. — Я же сказала вам — я здорова, всё в порядке, я обследовалась! Даже при вас вон обследовалась — помните нас с Еремеевым в больнице? Врач же сказал — буду жить долго и счастливо! Нет там ничего, Всеволод Филиппович! Ну, если там паук — так уберите его, пожалуйста… Пойдёмте уже — куда вам там надо к четырём часам?

— Что здесь было? Откуда этот шрам? — воскликнул Петров не своим голосом, словно увидел что-то ужасное. Юна рассмеялась:

— Такое впечатление, что на солнце вы впервые меня разглядели. Не бойтесь! Это не страшно. Я помню ту операцию у дерматолога. Мне было лет шесть или семь, мы тогда только переехали из Нижнего Новгорода к бабке в Петербург.

Юна отошла в сторону и, сорвав несколько мелких белых цветков, попыталась отвлечь ими Петрова, как ребёнка.

— Смотрите, какие миленькие цветочки растут. Хотите?

— Это сорняки.

— Да вы что! А такие миленькие, — поразилась Юна.

— Ты можешь нормально мне ответить? Что за операция была?

— Мама сказала, что нужно удалить родинку. Она у меня была вроде бы с рождения.

— И какая она была?

— Да я уж не помню точных размеров, судите по шраму. Такая крупная, ровненькая-ровненькая, круглая-прекруглая, и выпуклая. Врач говорил, что волноваться не о чем, можно и не удалять, да тем более близко к лицу операция, кожа нежная, тонкая, под волосами у самого виска… Я так надеялась, что мы послушаем врача и уйдём…

— А дальше? Расскажи про операцию, — потребовал Петров. — В подробностях. Всё, что помнишь.

— Мама почему-то настаивала. Мол, на всякий случай. Как я теперь понимаю, наверное, боялась меланомы, что невус может озлокачествиться. Я помню, она всё твердила: «Вы же сами знаете, как это бывает!». И он удалил. Под местным наркозом. Я запомнила всё это, потому что очень боялась. И во время операции тряслась, аж ходуном вся ходила, медсёстрам в кожвендиспансере даже пришлось меня держать. Но оказалось не так страшно. Правда, после удаления ещё долго болело… Там же чувствительное место, вы понимаете. Вот я и запомнила… Но я каждый год проверяю шрам — и вот уже почти двадцать лет всё в порядке. И вы не волнуйтесь, пожалуйста! А вы что, боитесь меланомы? Почему расспрашиваете? Вы ходили к дерматологу-онкологу проверяться? Боитесь малигнизации невусов? Много их у вас?