Чтение онлайн

Петров снова стиснул в ладонях Юнину голову, нагнулся к её лицу.

— Легко утонуть в жалости к себе, согласна? — спросил он вдруг с улыбкой. — Лично я уговариваю себя только тем, что мы потеряем время.

— Ты считаешь, меня могли похитить те, кого я считала родителями? — испуганно спросила девушка. — Но понимаешь, они не слишком-то любили меня. Мягко говоря. Зачем красть ребёнка, который тебе не нужен?

— Пусть с этим разбирается следствие, — нахмурился Петров. — Можно не об этом сейчас? Как ты на меня похожа! Только красивая. Неужели сама не видишь?

— Да, я видела, что похожа. И знакомые стипендиаты шутили, что похожа — но не внешне, а больше поведением, мимикой… У меня были мысли… ощущения…

— Правда? — поднял брови Петров. — Тогда держись. Наконец зацелую свою драгоценность.

Юна, уронив руки вдоль тела, послушно зажмурилась, потому что короткие борода и усы нещадно кололи кожу. Держа в ладонях ее голову, он осыпал поцелуями ее лоб, брови, переносицу, зацеловывал глаза и щёки, повторяя:

— Мой единственный ребёнок, бесценное моё сокровище… Как я скучал по тебе… Ты моя жизнь. Самая большая моя любовь… Любимая доченька…

— А кто моя мама… ты мне не хочешь сказать?

Мужчина резко разогнулся, строго посмотрел на дочь:

— Неужели ты считаешь, я бы тебя встречал сегодня один, если бы у тебя была мать? Твоя мать тебя предала и бросила. Ты ей не нужна. Начнём с того, что это она за тобой не уследила. Какая же она мать после этого. Прости, Юна. Нет у тебя матери. Она развелась со мной и давно пропала из виду. Есть только отец. Привыкай к этой мысли.

— Да… видимо, полная семья — не моя судьба, не суждено… и всё-таки ты мог бы…

— Нет. Я сказал, проехали, — Петров снова с энтузиазмом стиснул её голову и прильнул к её лбу в самозабвенных поцелуях. — Как я тебя целовал! Иногда даже с трёхдневной щетиной, ругал себя, но куда там… Лень было бриться каждый день. А ты лежала в своей кроватке, всегда очень спокойная. Так на меня смотрела. Тебе даже не щекотно было. Вот и теперь не кривься!

— Я не кривлюсь, ты не так понял, — пролепетала Юна. — Немножко только царапает. Поэтому жмурюсь.

Отец, засмеявшись, взял её за руки, развернул ладони к себе и потёрся о них бородой.

— Царапает? Вот это всегда заставляло тебя хихикать. Отцовскую небритость можно было использовать в детской поликлинике. Я так отвлекал тебя, когда приносил на медосмотры кровь на анализ сдавать. У младенцев её берут из пятки, вот бедняги. Но ты никогда не кричала. Просто искала мой взгляд и уже не отпускала, если ловила. Поэтому я так злился на тебя, велел не играть со мной в гляделки несколько недель назад, помнишь. Это напоминало мне о моём ребёнке. Я же не знал, что ты — это и есть та, которую я потерял. Мы были очень близки. Год, всего один год.

— Я думала… думала…

Юна поняла, что если произнесёт эту мысль вслух, то опять расплачется. Но всё-таки сумела выговорить до конца — жалобным, срывающимся голосом:

— Я думала, что родительской любви никогда в своей жизни не почувствую… тем более отцовской! Он меня так ненавидел — он мне смерти желал! Помню, так и сказал мне пятилетней перед тем, как уехать: «Чтоб ты сдохла!». За что?

— Надеюсь, ты не собираешься в объятиях отца сожалеть о любви, недополученной от негодяев, которые, скорее всего, вскоре отправятся за решетку? — сурово спросил Петров, с недовольством отрываясь от дочери, которой увлечённо целовал руки.

— Нет, но я не понимаю их мотивов. И сожалею лишь о разлуке с тобой. Потому что… мне кажется… я тебя помню.

— Да ну! — с интересом посмотрел на неё Петров. — Что же ты можешь помнить? Тебе было чуть меньше года, когда… Ты и на ноги-то ещё не встала толком.

— Я помню жёлтую коляску. И как я её терпеть не могла.

— Верно, — удивился мужчина. — Ты кричала и аж извивалась вся, как уж на сковородке. С криков ты, правда, никогда не начинала. Сперва предупреждающе похныкивала, кряхтела. И если я игнорировал эти требовательные сигналы, дальше уже раздавался вой пожарных сирен.

— Зачем коляска, особенно такого мерзкого цвета, если альтернатива — твои руки. Думала, это Кроненко был, спрашивала мать — она так злилась: мол, не было такого, никогда он тебя не носил, и жёлтой коляски не существовало, ты всё это себе придумала… Я не смогла забыть удовольствие и чувство защищённости, когда тебя носят на руках.

— Всё верно, — задумчиво посмотрел Петров на дочь. — Тогда ещё не было этих, как они называются… ну, таких штук — прикрепил к себе ребёнка и гуляй. Но я приноровился приматывать тебя к себе плотными шарфами, и горе-мать твою этому учил. Кто-то нам подсказал эту идею… тебе понравилось. А коляска — зло. После восьми месяцев я решил, что больше никогда. Попробуй пройди в слякоть да на третий этаж подними её без лифта. Мы так хорошо гуляли с тобой, прижимаясь друг к другу. Мне до сих пор снится это чувство. Ты храбро осматривалась, если находилась в моих руках. У матери-то ты в коляске, как назло, лежала смирно, на руки не просилась. Твоя мать, будь она проклята… попёрлась с коляской однажды… и ты… тебя из этой коляски…

Юна, всё это время недоумевавшая, почему отец её не обнимает, не выдержала и бросилась ему на шею. Да, конечно, страшно, что опять у неё упадёт давление, а у него случится сердечный приступ… Но поделать с собой она ничего не могла и прижалась к нему всем телом — от коленей до плеч; все сомнения мигом исчезли — её тело его помнило, оно узнало родного, близкого человека. Петров крепко обхватил дочь обеими руками, притиснул к себе так, что Юне стало тяжело дышать, и, оторвав от пола, покружил.

— Маленький мой, — прошептал Петров. — Как здорово. Все проблемы сейчас далеко. Ты волшебный ребёнок, и объятия у тебя волшебные.

Он сковал её железной хваткой, не оставляя возможности шелохнуться. Юна инстинктивно протянула руки и вцепилась в его футболку.

— Ты что… на футболке закрепилась? Ты всегда повисала на плече и цеплялась за мою верхнюю одежду на спине, — тихо сказал Петров. Голос его дёргался: дочь ощущалась в его объятиях такой же, как жена когда-то. Только жена была более щуплой; но это ощущение, эта схожесть причинили ему неожиданно сильную боль. — Отпусти сейчас, не надо.

— Почему? — не поняла Юна.

— Юна, мне плохо. Отпусти, оставь одного, пожалуйста. Посиди пока где-нибудь.

Юна недоумённо ослабила объятия; Петров решительно отстранил девушку:

— Выйди. Быстро. Чёрт, опять начинается. Не могу. Вдох не могу сделать.

— Может, врача вызвать? Вдруг у тебя инфаркт? — разволновалась Юна. — Ну хочешь ты поплакать — давай я с тобой посижу, поплачем вместе?

— Выйди вон! — Петров топнул ногой. Юна узнала в нём лектора по стратегии написания научных работ, каким он был для ее группы; руководителя, которого никто не смел ослушаться. Она вышла и побрела по дому, глядя перед собой. Зашла в первую попавшуюся комнату и прикрыла за собой дверь.