Чтение онлайн

— Настояла удалить… Чтобы никто не узнал… Тогда ведь… Какой это был год? Начало двухтысячных? Новые технологии… интернет… вдруг ребёнка узнают, — бормотал Петров. — Цветные линзы… Шестнадцать часов… Почему никто не увидел? Почему никто не узнал?

Юна с тревогой всмотрелась в его лицо:

— Всеволод Филиппович, дорогой… что вы говорите? Вот, хотите цветочки? Они такие миленькие…

— Это сорняки, — с отсутствующим взглядом повторил Петров. — Шестнадцать часов…. Скажи, твой отец — Владислав Прищепкин, верно? Кто он?

— Владислав Прищепкин? — рассмеялась Юна. — Нет, у меня фамилия матери. Она Ирина Прищепкина. После развода мать от обиды поменяла мне фамилию, а он и не против был, — так что уязвить его ей не удалось.

— Как же зовут твоего отца?

— Владислав Кроненко.

— Кроненко? Кроненко… Подожди, Кроненко, это же который… вроде же был такой физик, да? Лазерная физика, нелинейная оптика… Тот Кроненко?

— Да, тот. Вы знаете всех физиков на свете?

— Не всех. Но этого… знал.

— Я его видела один раз в сознательной жизни. Из детства воспоминаний о нём совсем мало. Сейчас он тоже в Штатах. И уже получил гражданство, — с готовностью пояснила Юна, радуясь, что Петров её больше не гонит. — Колдует тут, занимается какой-то ересью. Покупает, к примеру, бутылку воды, либо тюбик зубной пасты, либо крем для лица; заряжает всё это добро некой «волшебной всеисцеляющей энергией» и перепродаёт втридорога. И с украшениями точно так же, если в них камни есть. Либо вы можете ему свои украшения, зубную пасту и воду принести — он вам их и зарядит за отдельную плату. Странно — но клиенты находятся! Представляю, как это котируется сейчас, особенно среди отчаявшихся ипохондриков. Основал компанию Целительной Жизненной Силы на деньги обеспеченной жены-американки, которая умерла и всё завещала ему. Там у него целая когорта таких «белых магов» и «колдунов-ведунов» работает. И не понять: то ли действительно они во всё это верят, то ли мошенники в чистом виде. Отец мой, знаете ли, сбрендил. Безрадостная история!

— Кроненко… Цветные линзы… Шестнадцать часов… Операция… — Петров убито смолк, шевеля губами, и Юна перепугалась не на шутку:

— Пойдёмте в тень, хватит вам стоять на солнце! Вот, возьмите цветочки — смотрите, какие миленькие! Хотите, пойдём в дом, поставим их в водичку?

— Это сорняки!

Петров не сдвинулся с места. Юна подошла и обняла его за шею. По телу пробежало странное ощущение, которого раньше она никогда не испытывала. Будто это уже было. И этот запах ей совершенно точно был знаком. Ей вдруг стало очень страшно, она вся похолодела; Петров стоял прямо и даже не попытался склониться к ней, не ответил на объятия; он сделал только одно — едва заметное — движение головой, прижимаясь к ее голове. Наверное, Юна должна была бы разомкнуть руки — но сделать этого она не могла.

Внезапно на неё накатила дурнота — словно все силы покинули. Сперва девушка подумала, что у неё низкий сахар; но дурнота была какого-то иного свойства. Петров вдруг тоже непонятно мыкнул и поёжился:

— М-м… Ч-ч-чёрт… опять что-то с сердцем.

Юна успела пробормотать:

— Давление… Голова! — и почувствовать, как рука Петрова подхватила её за талию. Врачей и скорую она запомнила, как в тумане; обморок был коротким — но сознание не прояснялось.

— Мне плохо, так плохо, это смерть, я умираю, — простонала она, когда в следующий раз очнулась в машине скорой помощи.

— Я вызвал девять-один-один, — пояснил Петров, заметив, что она в сознании. — Едем в больницу, не бойся.

— Что со мной…

Мужчина нагнулся к ней:

— Не слышу.

Странно. Ей казалось, она говорит громко и чётко.

— Со мной что-то страшное?

Петров медленно покачал головой:

— Не думаю. Тебе померили давление — очень низкое, восемьдесят на сорок. Температуры нет, других симптомов тоже. Вряд ли вирус.

— Вдруг это рак?

— Ты говоришь неразборчиво. Я не понимаю, — Петров нагнулся близко к её лицу. — Повтори внятно.

— Вдруг… это… рак.

Только тут Юна заметила, что у него рука перебинтована на сгибе локтя. Она вопросительно посмотрела на Петрова.

— Сердечный приступ. Мне что-то вкололи. Так что ляжем в соседние палаты, два инвалида.

— Это я виновата, — с неожиданной энергией воскликнула Юна, пытаясь приподняться. Но голова закружилась, и она упала обратно.

— Куда, куда! Тихо, — скомандовал Петров. — Не дёргайся. Ты не при чём, я с утра игнорировал проблемы.

— Вы испугались за меня, это очевидно.

— Ты обо мне слишком хорошо думаешь. У тебя полис страховой с паспортом где, в рюкзаке? Дай-ка я им подготовлю.

В больнице их развели по разным палатам; когда после всех процедур по взятию анализов и МРТ-обследования Юна осталась одна под капельницей физраствора, к ней через пару часов зашёл Петров — почему-то в медицинском халате, накинутом на синюю футболку с жёлтым логотипом Университета Калифорнии в Лос-Анджелесе. Юна приподнялась в постели, её голос звенел от напряжения:

— Пожалуйста, скажите правду. Что врачи говорят? Это опухоль мозга?

— Господи, дура какая, — сердито ответил он, присаживаясь на край постели у неё в ногах. — Тебя обследуют, конечно. Но в стандартных анализах крови и на МРТ никаких отклонений не обнаружено. Говорят, видимо, сказалась усталость, а может, на солнце перегрелась; резко упало давление. Скоро и поесть-попить принесут, взбодришься. Можешь сама объяснить: что с тобой произошло?

— Просто от нервов… от каких-то странных чувств упала в обморок. Обняла грозного профессора вуза и упала. Чувства переполнили, — пошутила Юна. Лицо Петрова посуровело ещё больше по сравнению с его стандартным выражением:

— Давай только без вранья и без стеснения. Ты сейчас скажешь мне всё, как есть.

— Да я не знаю, как есть!

Петров нагнулся к её лицу и несколько раз крепко, по-отечески поцеловал в лоб:

— Думаю, знаешь. А вот это тебе поможет.

Юна почувствовала уже знакомую вялость и слабость — которая, правда, не довела на сей раз до обморока.

— Не знаю, как вам объяснить, Всеволод Филиппович. Организм так на вас реагирует. Запах как будто бы знакомый тоже, напоминает что-то очень важное.

— У меня дезодорант без запаха.

— Не знаю, не знаю я, как объяснить. Просто почувствовала, как будто это уже было… вот как и сейчас. И как будто это имело для меня огромное значение в жизни, — неохотно сдалась девушка. — Просто у меня не было отца. Невозможная, нестерпимая, ненасытная тоска по родительской любви. Вот и всё. Наверное, я себе что-то там намечтала, нафантазировала. И эгоистично повесила на вас. Вы сильно сердитесь?

— Похоже, что сержусь?

— Выглядите вы рассерженным.