Чтение онлайн

— Не на тебя. На обстоятельства.

— Вы испугались за меня, и стало плохо с сердцем? Теперь вы меня и видеть не захотите.

— Да погоди придумывать, паникёрша ты мелкая. На самом деле, сердце уже пошаливало с утра, а когда тебя увидел — совсем расшалилось. Я тоже на тебя реагирую как на что-то знакомое и тоже хочу понять, где фантазия, а где реальность. Твой букетик из сорняков почему-то оказался у меня в кармане джинсов; мы с медсестрой поставили его в воду — но не помогло, со всей этой суетой зачах, бедняга. Я решил, что его засушу.

— Я вам новый соберу, — пообещала девушка с долей иронии.

— Нет уж, лучше помоги мне собрать другой букет.

— Сердечных болезней? — снова пошутила Юна.

— Не смешно. Я имею в виду — букет бумаг. Хочу попросить тебя сдать один анализ, раз уж мы в больнице.

— Врачи подозревают что-то страшное? И отправили вас меня подготовить. Так? — срывающимся голосом протараторила Юна; её захлёстывал страх, сердце бешено застучало.

— Не так. Хватит паниковать. Я говорю о тесте на родство. У меня есть основания полагать, что ты — моя дочь.

— Я… ваша… дочь? — потрясённо повторила Юна и откинулась обратно на подушку, чувствуя новый приступ слабости и головокружения.

— Соглашайся, Юна. Буду очень тебе благодарен.

Он впервые назвал ее по имени, а не «макитрой».

— Но как… с чего вы… Вы что — знали мою маму? Она изменила отцу… с вами?

— Нет, я был женат, Юна. И у нас с женой дочь пропала двадцать четыре года назад в Москве. Похищена. Никаких следов, никаких зацепок. Ничего. Не будем сейчас об этом. У меня сердце, у тебя обмороки… нас обоих оставляют в больнице по крайней мере на ночь. Давай придём в себя оба, хорошо. Сделаешь тест? Я поговорю с врачами, объясню ситуацию.

— Хорошо, сдаюсь. Сдам. Сдадим… оба?

— Оба, оба сдадим, — улыбнулся Петров.

— Ну а если… если всё же выяснится, что это фантазия? Я смогу видеть вас… общаться? Или вы не захотите больше видеть меня? Вы сказали, я вам осточертела, отнимаю время… Но вы вызываете такие чувства, что я…

— На самом деле, я всё равно хотел бы с тобой общаться. Хотя бы в память о дочери. Ну и потому что ты интересный человек и перспективный учёный. Само собой.

— Но вы не ответили на мой имейл, — взволнованно напомнила девушка с упрёком в голосе. Петров тоскливо посмотрел на неё:

— Не смог ответить в тот момент, Юна. Слишком много мыслей в голове уже было. Слишком много разных чувств, предположений. Кроме всего прочего, должен тебе признаться, что я был не в лучшей форме эти дни. Ни успокоительные, ни транквилизаторы, ни алкоголь, ни даже всё вперемешку — ничего не помогло. Какие там письма, ты что. Что можно напечатать, когда ручонки трясутся и в глазах всё плывёт?

— Я вас обняла. И что-то не почувствовала, чтобы вы обняли в ответ. Какая же я вам потерянная дочь?

— Юна, я просто обалдел. Остолбенел, офонарел… как лучше сказать? Ладно, скажу, как есть. Когда ты в последний раз вышла за мои ворота, первой моей мыслью было: фух, отделался, избавился. Я хотел свести общение на нет; не планировал продолжать, так что твоё благодарное письмо, в котором содержался очевидный призыв, я проигнорировал. Слишком уж больно: девочка, ровесница моей дочки, живая-здоровая, претендует на мои ресурсы… и она как раз такая, какой я дочь представлял… ну нафиг. Но потом ты приходишь снова, опять лезешь через забор, тайком ночуешь под скамейкой; с утра вижу тебя… и вся решимость летит к чёртовой матери, когда ты со своим букетиком сорняков и с объятиями у меня на шее повисла. Я просто в осадок выпал. Ну и тоже… почувствовал что-то, когда ты меня обняла. Сильно закололо сердце, потом твой обморок… и привет, парамедики из девять-один-один.

— Говорят, нужно просить. Не бояться просить, если чего-то очень хочешь. Я бы хотела вас попросить, конечно… чтобы мы не прекращали общение… правда, не знаю, имею ли я право… Вдруг выяснится, что я вам всё же не дочь?

— Ну, солнце. Не дочь так не дочь. Папочка же нужен тебе? А мне дочка нужна. У тебя есть то, что нужно мне; у меня — то, что нужно тебе. Let’s help each other?

— Может, вы лучше усыновите какого-нибудь сироту и поможете ему?

— Зачем мне незнакомый сирота, если рядом уже есть ребёнок, который понимает, какой жизнью я живу, который интересен мне и который во мне нуждается?

— Вы просто хотите из жалости мне помочь.

— Как я уже сказал, ты слишком хорошо обо мне думаешь. Я это делаю ради себя.

— Неправда. Вы меня просто пожалели. А мне стыдно должно быть — желать иметь отца на пороге двадцатипятилетия, — на глазах у Юны выступили слёзы.

— Погоди. Это ты сама так думаешь… или тебе кто-то это внушил? Внушили, конечно, я же вижу. Маманя твоя… Ты-то как раз считаешь, что судьба тебе обязана отдать то, в чём с малых лет отказала. Верно? Ты же у меня хваткая, цепкая. Слишком хваткая и цепкая для всего этого нытья про «стыдно».

Петров снова нагнулся к ней, чтобы поцеловать в лоб; Юна с досадой отвернулась, чтобы он не заметил слёз, которые побежали по ее лицу, и поцелуй Петрова пришёлся не в лоб, а в висок девушки.

— Уй! — вскрикнула она.

— Что? Больно? Стреляет в висок? Болит чёртов шрам?

— Что-то стрельнуло! Непонятное.

— Больно?

— Не знаю…

— Не знаешь, больно ли? — Петров убрал прядь волос с Юниного виска, осторожно прикоснулся губами к шраму. — Эх ты… «не дочь»… Скажи, ведь та крупная круглая родинка была у тебя здесь с детства, пока не удалили, верно? Как и светло-коричневая четвертинка радужки левого глаза?

— Да, но ведь это… может быть просто совпадением.

— Ага, конечно. Бешеная, в точности как я… Глаз, невус на лице… «Дочь Кроненко»… Гетерохромия ровно на шестнадцать часов — потому что окрашенный сектор будто ограничен стрелками, показывающими это время. «Шестнадцать часов» — так определяли этот тип сектора офтальмологи в детской карте. «Совпадения». Сама-то веришь в это?

Он снова склонился к её лицу с улыбкой, хотя глаза его не улыбались. Юна мучительно отвернулась, и его поцелуй попал в другой её висок. Юна снова айкнула от необычного чувствительного ощущения.

— Ну что ты вертишь башкой.

— Не хочу, чтобы вы меня жалели. Уйдите.

— Да не жалею я тебя, дурында ты. Меня бы кто пожалел. Ты меня плохо за эти месяцы узнала? Думаешь, я, сноб и хам, стал бы своё драгоценное время тратить на что-то, что мне неинтересно, только из жалости? И перестань вертеться, а то будет, как в этой песне, одно время везде её слышал в России, как ни приеду. Что-то там такое… и вот, «твои губы опять не туда угодили». Я прямо ушам своим не поверил: неужели можно такое спеть? Похоже, молодёжи нравилось.