Чтение онлайн

– О нет, но ведь они же будут пытать тебя, пытаясь заставить тебя рассказать все подробности! Ты не знаешь отца, не знаешь, на какие пытки он способен!
– Осмомысл закрыл глаза, нервно сглатывая. Пытки... Этого он боялся больше всего, он боялся, что не сможет устоять, ведь машины, стоявшие в камере пыток в темнице, славились на весь материк своими изощренными механизмами. Часлав сам приложил всю свою больную фантазию к их изобретению.

– Небеса не простят меня за это, но вот, держи, - она высунула из плаща небольшую горстку белых листьев и засунула ему в руку.

– Что это?
– выдохнул он.

– Листья горных стерний, самых редких цветов на земле. Съев их, ты заснешь навсегда сладким и безмятежным сном.

– Спасибо, - он взял ее лицо в руки и поцеловал нежно ее лоб, - спасибо, что до самого конца заботишься обо мне.
– Он с благоговением взял листья.

– Это самое малое, что я могу.

– Нет, это самый драгоценный дар, который я когда-либо получал от кого-либо.

Вскоре она ушла, а он поцеловал белые листья, затем спрятал их глубже в одежду, чтобы никто не нашел. Этим же вечером Снежана узнала, что Осмомысл умер, внезапно остановилось сердце. Его вскрыли, пытаясь найти яд, но яда в желудке не оказалось. Стернии хорошо маскировались под обычную пищу. Пытались добиться ответа от стражников, допрашивали, кто же проходил к нему, но те стражники, что дежурили в этот день, сказали, что, как им и было приказано, они никого не пускали, да никто и не пытался к нему проникнуть. Выходило, что Осмомысл умер от собственного страха, стражникам же хорошо заплатила Снежана, потому они не выдали ее. Однако Снежана прекрасно понимала, что и они со временем должны будут умереть, ибо все следы должны были быть стерты.

Когда ей сообщили о кончине Осмомысла, она лишь вздохнула с облегчением, не испытав ни сострадания, ни жалости. За всю ее жизнь у нее было много сторонников, и когда кто-то из них должен был быть выброшен за борт, так и происходило. Ей не нужны были ослы и глупцы, постоянно проваливавшие ее задания. Осмомысл многим послужил ей за долгие годы их дружбы, но сейчас он совершил ошибку, а значит, ей он больше не нужен был. Его тихая смерть полностью защищала ее от подозрений отца.

И все же сейчас нужно было искать того, кто выкрал заклинание. Этот кто-то таинственным образом умудрился добыть сведения, значит, кто-то из ее же людей следил за ней. Она не успокоится, пока не увидит искривленное безумной болью лицо предателя.

На следующий день, ранним утром, когда холодные светло-желтые лучи летнего солнца проникали сквозь небольшие окна дворца и ложились на пол, сонный Вереян лежал на кровати и рассматривал нагую женщину, спящую рядом с ним. Она была очень хорошенькой, в самом соку, как любил говорить Вереян: юная, с округлыми формами, маленькими аккуратными ножками, тонкой талией, миленьким ровным личиком.

Сам Вереян был высоким, уже оплывающим во всех местах жиром, но еще не совсем толстым молодым человеком. От лишнего веса он казался плотным и большим, как шкаф, а лицо его стало прямоугольным, с непропорционально большими скулами и щеками, отчего глаза и нос казались совсем маленькими, а выражение лица в целом - женским, скандальным. Когда он был моложе и худее, он себе казался просто писаным красавцем, а сейчас он был не очень доволен своей внешностью, однако же все равно и сейчас считал себя очень запоминающимся. Он хотел было разбудить женщину, лежащую рядом с ним, хотел было позвать ее по имени, но не смог его вспомнить сразу, потому сел в задумчивости на кровати, перебирая в памяти разные имена. Голова трещала, и живот болел после всего выпитого вчера хмеля.

Десять лет назад никто во дворце еще и не догадывался о его существовании, он был сыном небогатого ремесленника. Старик все детские годы пытался обучать младшего сына ремеслу, как и всех остальных сыновей, однако без толку; вскоре отец стал догадываться, что мальчик пошел в мать. Она прожила с ремесленником в браке всего пять лет, родив ему пять сыновей, а затем сбежала с каким-то богатым торговцем. Вот и Вереяна с детства отличали легкомыслие, лень, распутство: Вереян ничего не говорил всерьез, быстро отрекался от своих слов, от своих друзей, при этом легко заводя новых, и все, что бы он ни делал, он делал для того, чтобы ничего не делать. Соседи прятали от него своих дочерей. Наконец, всеми непонятый, Вереян сбежал из дому; его пригрела очень состоятельная, еще достаточно молодая женщина, вдовая после первого брака. Это были весьма счастливые пять лет в его жизни: его кормили до отвала, одевали в нежнейшие шелка, обеспечивали каждую прихоть. Но когда супруга Вереяна узнала, что он изменял ей с ее же служанками, она выгнала его с позором из дома. Тогда он нашел новую возлюбленную, теперь со связями, чтобы она помогла ему со службой при дворе. Так он быстро рос в должностях, со временем став достаточно независимым, чтобы расстаться и с этой своей супругой.

Вскоре по счастливой случайности он обнаружил мелкую ошибку в документах своего наставник, и, вместо того, чтобы вовремя исправить ее, он подал жалобу в Совет. Ошибка та, хотя и была очевидной опиской, могла привести к большим затратам, потому разразился скандал, наставника сняли с должности, лишили всех званий, и отправили на несколько лет в темницу. Те, кто вел судил его, могли бы признать, что это была не умышленная ошибка, однако каждый из них в отдельности боялся, что за свою честность придется платить головой. Встань кто-то на сторону обвиняемого, и его самого могли бы зачислить в заговорщики. Ведь ровным счетом никому нельзя было доверять в Лютевите, кругом были доносчики.

Вереян же впоследствии получил чин своего наставника, и, что самое главное, был замечен Снежаной. Теперь он всеми силами искал сближения с ней, однако это было не так просто: ее доверие нужно было заслужить. А Вереяну нужна была ее благосклонность, ведь служебное жалование было небольшим, и его едва ли хватало на его кутежи и гуляния. За три года при дворе он был должен всем и каждому. Снежана могла продвинуть его так высоко, как он и за десять лет службы не взлетел бы.

Вновь бросив взгляд на женщину, лежащую рядом, Вереян стал осторожно толкать ее в бок. Она недовольно хмыкнула.

– Сколько же сейчас времени?
– спросила она, потирая глаза.

– Еще шести нет, любимая, - приторно промурлыкал Вереян.

– В такую рань меня будишь!

– Тебе нужно прокрасться в твои покои, пока тебя не хватились.

– Хочешь выгнать меня?

– Да что ты, в таком плохом расположении проснулась? Я бы хотел валяться с тобой и день и ночь, в обнимку, нагими, - при этих словах он обнял ее, целуя в носик, - но ведь о нашей любви никто не должен знать, ты же помнишь, что будет, служанка государыни не должна жить с мужчинами до свадьбы. У нас с тобой любовь, поэтому никому не говори об этом, даже своим лучшим подругам.

– Даже им?
– хмыкнула женщина.

– Конечно, ведь они из зависти одной начнут плести интриги за твоей спиной, и вскоре нас с тобой разоблачат. Помни, никому ни слова, - он еще раз поцеловал ее в носик и вновь стал выталкивать из кровати.

Сонная, она стала натягивать на себя белье и платье. Когда она выходила из комнаты, он хихикнул, целуя ее. Коридоры были пусты, и угрозы не было, потому он выпустил ее. Когда она ушла, он вспомнил, как ее звали: Душица. Вереян был очень доволен тем, как поговорил с ней, ему казалось, что талантливее его в изображении любовных чувств никого не было во всей земле северной.

Оставшись один, он снова плюхнулся на кровать, после выпитого вчера и последовавшей за этим бурной ночи ему нужно будет спать до обеда, чтобы прийти в чувства. Однако и нескольких минут не прошло, как в дверь постучали. Вереян подумал, что это Душица что-то забыла, потому не стал вставать, не стал просыпаться. Стук вновь повторился, вновь и вновь, все настойчивее. Вереян лениво сполз с кровати и открыл дверь, на мгновение лишаясь всех мыслей: перед ним стояла Снежана. Какое стечение обстоятельств, приди она на несколько минут раньше, и судьба его уже пошла бы совсем по другому руслу, много более печальному, чем сейчас.

– Моя государыня!
– выдохнул он и поклонился. Она была усталой, очевидно, что она мала спала этой ночью. Под глазами ее были темные мешки, уголки губ были совсем опущены, лицо было белым, как снег, с синевой. Но при всем при этом на ней было очень красивое, совсем не утреннее платье, с глубоким вырезом на груди, из дорогих шелков с расписной вышивкой по подолу и по линии выреза.

– Можно мне войти или ты так и будешь таращиться на меня?
– грубо спросила она, не выдержав тишины.