Чтение онлайн

— И чего онъ стыдится, чего онъ ёжится, этотъ глупенькій цыпленокъ, какъ будто… Ха, ха, ха, хи, хи, хи!

Въ числ? хохотавшихъ стояла и моя супруга. Ея голосъ звен?лъ р?зче и непріятн?е вс?хъ назойливыхъ женскихъ голосовъ, раздиравшихъ мои уши. Меня это б?сило.

— Чего еще и она ржетъ, безстыдница? прошепталъ я.

— Онъ говоритъ что-то; онъ что-то шепчетъ… ха, ха, ха! Комедія! комедія!.. продолжали подтрунивать надоимною безпощадныя, молодыя еврейки.

— Бабьё, скомандовалъ мой в?чный благод?тель, Хайклъ — оставьте въ поко? моего ц?ломудреннаго Іосифа!

— Н?тъ, н?тъ, пусть посмотритъ въ глаза мн?, требовала одна.

— И мн?.

— И мн?.

Меня еще плотн?е обступили и теребили со вс?хъ сторонъ. Но Хайклъ меня выручилъ.

— Хочу я, людишки, спросить у васъ вопросъ мудреный, запищалъ онъ своимъ шутовскимъ голоскомъ, скорчивъ паяццкую гримасу.

Публика мигомъ обступила шута. Особенно возрадовались мужчины, начавшіе уже см?яться, на в?ру.

— Если за этотъ вопросъ ты опять потребуешь деньги, по вчерашнему, то лучше упаковывай свой товаръ; мы не твои купцы сегодня.

— Н?тъ, сегодня — даромъ.

— Ну, коли даромъ, спрашивай.

— Скажите вы мн?, какое сходство между женихомъ и б?шеной собакой?

— Что ты, что ты, Хайклъ?

— Ты никакъ съума спятилъ?

— А вотъ какое сходство. Мало-ли собакъ въ город?, а кто ихъ зам?чаетъ? Лаетъ себ?, ну пусть и лаетъ. Но взб?сись только одна изъ нихъ, и весь городъ начинаетъ ею интересоваться: куда б?жала б?шеная собака? За к?мъ погналась она? Кто пресл?дуетъ ее? Кого она укусила? Кого она напугала? И вотъ обыкновенная собачонка превратилась вдругъ въ страшнаго зв?ря. Точно то же и съ женихомъ. Сколько мальчишекъ б?гаетъ по городу ник?мъ не зам?чаемыхъ, но пусть одинъ изъ нихъ сд?лается женихомъ, какъ выростаетъ на ц?лый аршинъ въ глазахъ т?хъ, которые прежде не обращали на него никакого вниманія; всякій любопытствуетъ его увид?ть, съ нимъ перекинуть слово-другое, имъ занимаются, имъ интересуются, вслушиваются въ каждое его слово; бабьё умильно засматриваетъ ему въ глаза; однимъ словомъ, ничто вдругъ превращается въ важную особу. Такъ-ли?

Это была для меня посл?дняя шутка Хайкеля. Я его въ жизни больше не встр?чалъ.

Въ тотъ-же день, мои родители у?хали. Мать моя, прощаясь, строго наказала мн? быть религіознымъ, не поддаваться тещ? и не позволять жен? слишкомъ распоряжаться моимъ носомъ.

Я остался одинъ, въ чужой семь?, въ новой сфер?.

Родители моей супруги принадлежали къ многочисленной семь? и родн?, неотличавшейся ни еврейскимъ аристократизмомъ происхожденія, ни ученостью, ни богатствомъ. Эта убогая, нев?жественная родня украшалась единственно однимъ родственникомъ, бывшимъ въ свое время откупщикомъ и подрядчикомъ, и сошедшимъ уже со сцены своего величія, въ то время, когда а косвенно сроднился съ нимъ. Это былъ неглупый челов?къ, хоть въ своемъ род? нев?жа, сибаритъ и развратникъ мелкаго полета. Тертый калачъ, побывавшій н?сколько разъ въ Питер?, пріобр?вшій сноровку ловко подъ?зжать къ высшимъ и низшимъ администраторамъ, всосавшій въ себя всю эссенцію тогдашняго мудраго крючкотворства, онъ считался въ еврейскомъ обществ? города Л. силой несокрушимой. Гордясь своимъ авторитетомъ, онъ, при всякомъ случа?, изъ одного чванства, вступалъ въ сутяжническую борьбу съ м?стными мелкими властями. Къ удивленію, онъ н?сколько разъ оставался даже поб?дителемъ. По милости его кляузъ и доказанныхъ гр?шковъ, были исключены со службы два городничихъ, стряпчій и почтмейстеръ, возым?вшіе дерзость обращаться съ нимъ такъ же патріархально, какъ и съ прочими забитыми евреями. Евреи города Л., презиравшіе его въ душ? за его грязныя д?ла, т?мъ не мен?е преклонялись предъ сихъ св?тиломъ, отдавали ему всевозможныя почести и давали ему роль главы кагала. Въ то время, когда я сроднятся съ эксоткупщикомъ, онъ не занимался уже никакими д?лами, а жилъ еврейскимъ рантье и состоялъ въ ябедническомъ поединк? съ предводителемъ дворянства, изъ-за какихъ-то мелкихъ личностей. Я пришелся своему новому родственнику по душ?, какъ грамотный и скромный юноша, который напишетъ; перепишетъ и не выдастъ тайны. Я всегда писалъ ему бумаги «по титул?» съ его диктовки, положительно не понимая ни смысла дубово-канцелярскаго слога, ни силы приводимыхъ во множеств? статей закона. Я догадывался только, что еврей обвиняетъ предводителя, совокупно съ прочими м?стными властями, въ какихъ-то лихоимныхъ поборахъ, производимыхъ вопреки ц?лой серіи такихъ-то законовъ, а предводитель взводить на еврея какія-то уголовныя преступленія, по части клубнички, за незаконное сожительство, да еще съ христіанками, и тоже напираетъ на какіе-то законы. Лживая и грязная эта ерунда, пересыпанная словами «якобы», «дондеже», «поелику», и проч., вызывала множество сл?дствій, пересл?дованій, устраненіе сл?дователей, и вела чиновниковъ къ нажив?, а д?ло оставалось in state quo и пережило обоихъ озлобленныхъ сутягъ, высосанныхъ піявочныхъ людомъ до мозга костей. Изъ всей новой, многочисленной моей родни, единственная эта личность была н?сколько рельефн?е прочихъ, остальные-же барахтались въ грязи и нищет?, и не являли ничего такого, что заслуживало-бы особеннаго вниманія. Къ подобной сред? я уже усп?лъ присмотр?ться до тошноты и отвращенія. За то родители моей жены, своей нравственною типичностью, возбудили все мое любопытство.

Семья, въ которой я очутился какъ нахл?бникъ, поступившій, за харчи, въ супруги, была обыкновенная, многод?тная еврейская семья. У евреевъ небогатаго класса малол?тнихъ семействъ почти не бываетъ. Почему это такъ, а не иначе, я объяснить не берусь. Впрочемъ, быть можетъ, и потому, что законная любовь — единственное наслажденіе, которое б?днякамъ достается даромъ… Хайклъ однажды сказалъ: «Мн? хот?лось-бы пос?тить то кладбище, на которомъ покоится прахъ двадцатил?тняго, безд?тнаго еврея». Тотъ-же острякъ Хайклъ обрисовывалъ жизненный путь еврея и христіанина н?сколькими словами, которыя всегда казались мн? необыкновенно удачными. «Жизнь еврея — говорилъ онъ, опред?ляется такъ: Родиться. Жениться. Плодиться. Нажиться. Учиться. Разориться». Поэтому еврей страдаетъ, л?зетъ изъ кожи всю жизнь и умираетъ недоучкой и нищимъ, оставляющимъ кучу маленькихъ нищихъ. Жизнь христіанина — «Родиться. Учиться. Дослужиться. Нажиться. Жениться. Почти т?-же, только въ другомъ порядк? поставлены, а результатъ — совс?мъ противный». Конечно, въ настоящее время, благодаря духу в?ка, небольшое число бол?е благоразумныхъ евреевъ изм?нило къ лучшему постановку своихъ жизненныхъ глаголовъ. Но тогда это было иначе.

Тесть мой былъ честн?йшій добрякъ невзрачной, добродушной, сентиментальной наружности. Разъ въ жизни разверзлось для него благод?тельное небо [69] и, всл?дствіе этого, онъ увид?лъ себя влад?льцемъ н?сколькихъ тысячъ. Но богатство его скоро ускользнуло изъ неспособныхъ рукъ: онъ, по доброт? и слабости, не могъ никому изъ единов?рцевъ отказать въ безпроцентномъ займ? (гмилесъ хеседъ) и вспомоществованіи. Сл?дствіемъ этой податливости было то, что онъ, въ скорости, очутился совершеннымъ б?днякомъ, котораго должники, вдобавокъ, прозвали еще дуракомъ. За это сварливая его супруга, моя теща, и золотила же его, б?днаго, на вс? четыре стороны! Но, въ этомъ отношеніи, на него ни брань, ни угрозы не им?ли никакого д?йствія. Вообще, когда въ немъ заговаривала религіозная сторона, этотъ трусливый заяцъ превращался во льва. Простой, неученый еврей, онъ, въ своемъ нев?деніи, перепуталъ смыслъ догмъ, формъ, обрядовъ и обычаевъ; ему казались одинаково святыми и соболья шапка, над?ваемая имъ по субботамъ и праздникамъ, и библія, писанная на пергамент? и составляющая главную святыню синагоги. Несоблюденіе поста и убійство, ?да безъ предварительнаго омовенія рукъ, и кража со взломомъ, н?сколько интимное обращеніе съ чужой женою и явный развратъ, считались имъ одинаково смертными гр?хами, и стояли почти на одной и той же степени преступности. Зам?чательно было въ немъ особенно то, что его, запутанныя религіозныя понятія и дикія уб?жденія были совершенно безыскусственны, натуральны, безъ ханжества и подкраски. При вид? какого-нибудь ничтожнаго отступленія отъ еврейскихъ традиціонныхъ или рутинныхъ обычаевъ, онъ метался, бол?зненно охалъ и невыразимо страдалъ; при вид?-же чьей-нибудь, хоть и напускной, набожности онъ умилялся до слезъ и блаженствовалъ. Признаюсь, что при всемъ моемъ уваженіи къ этой д?тски-ц?льной натур?, я никогда не доставлялъ ему моментовъ умиленія и блаженства, а напротивъ… Т?мъ не мен?е, онъ меня любилъ и считалъ умн?е и учен?е не только себя, но и многихъ другихъ. Попытался онъ было сначала завербовать меня въ адъютанты къ какому-то м?стному цадику, таскать меня раза по три на день въ скучную и мрачную синагогу и привить ко мн? свои взгляды на жизнь и окружающій міръ, но встр?тивъ р?шительный отпоръ, онъ сразу отсталъ отъ меня, понявъ, что тутъ ничего не под?лаешь. Изр?дка только онъ обдавалъ меня однимъ изъ самыхъ глубокихъ вздоховъ, сопровождаемыхъ грустно-укорительными взглядами. Вздохи эти и взгляды сначала см?шили меня, а потомъ я и совс?мъ ихъ пересталъ зам?чать, до того я сд?лался равнодушнымъ къ его полуидіотскимъ протестамъ. См?шн?е всего онъ былъ наканун? субботъ и праздниковъ. Его физіономія совс?мъ перерождалась въ какую-то, ему одному свойственную, торжественно-сіяющую фигуру. Въ т? дни, онъ поднимался на ноги чуть заря, суетился и копошился ц?лый день безъ устали; самъ выметалъ въ комнатахъ, перечищалъ подсв?чники, ножи и вилки, спозаранку приготовлялъ къ столу, сервируя его самымъ тщательнымъ манеромъ. Съ полудня уже, онъ пялилъ на себя праздничный, шелковый съ заплатами, кафтанъ, нахлобучивалъ свою облезлую, соболью шапку съ оглоданными тощими хвостиками, и вл?залъ въ свои туфли, которыми не переставалъ уже шлепать до окончанія торжественныхъ дней. Теща моя, въ гн?в? своемъ, утверждала, что ея сожитель родился бабой-кухаркой, но что ангелъ, присутствовавшій въ качеств? акушера при его рожденіи, неправильно щелкнулъ новорожденнаго [70] и — вышелъ на св?тъ божій недоконченный мужчина. Слушая подобное зам?чаніе, тесть мой добродушно улыбался и продолжалъ шлепать и суетиться, сталкиваясь съ своей озлившейся супругой тамъ, гд? она наименьше его ожидала. Эти неожиданныя встр?чи, въ кладовой, въ погреб?, въ кухн? и даже въ самой печи, выводили тещу изъ себя; она ругалась и отплевывалась, а тесть продолжалъ совать свой носъ во вс? горшки и кадушки, въ честь яствъ, приготовляемыхъ для божьяго дня. Какъ недоконченный мужчина, онъ нич?мъ не сод?йствовать прокормленію многочисленной семьи, а состоялъ на поб?гушкахъ у жены, занимался домашнимъ курощупствомъ, разливалъ чай, прислуживалъ жен?, молился и б?галъ то въ баню, то въ синагогу. Вс? минуты досуга онъ посвящалъ своимъ ст?ннымъ часамъ, съ которыми возился съ особенною любовью.

Не могу я умолчать объ этихъ зам?чательн?йшихъ часахъ, которые, ежеминутно, разстраивали нервы всей семьи. Часы эти были, повидимому, обыкновенные рублевые часы древне-россійскаго изд?лья. Когда-то на нихъ возс?дала кукушка и кукувала исправно и весело, но, съ незапамятныхъ временъ, птица эта притихла навсегда. Изр?дка только, періодически, по какимъ-то нев?домымъ механическимъ комбинаціямъ, мертвая кукушка издавала какой-то звукъ, не то скрипъ, не то скрежетъ зубовный. На этотъ звукъ мой тесть торопливо подб?галъ къ своимъ любимымъ часамъ и радостно-выжидательно смотр?лъ на исцарапанную кукушку. «Воскресла, б?дненькая, ожила — говорили его глаза — вотъ-вотъ закукуетъ, какъ въ прежніе, счастливые годы». Но предательская птица, какъ видно, подтрунивала только надъ старымъ ребенкомъ: скрипнетъ, закрежещетъ, и вдругъ оборветъ, какъ внезапно шарманка остановленная. Очень часто, съ быстротою молніи, скользнутъ, бывало, гири, вис?вшія на шнуркахъ, и такъ грохнутся о полъ, что, пока я не привыкъ къ этому стуку, мн? мерещилось всякій разъ, что потолокъ обрушился на чью нибудь несчастную голову. Особенно потрясающе д?йствовало паденіе тяжелыхъ гирь въ глухую полночь. Но тесть не пугался этого стука; будь это днемъ или ночью, онъ глубокомысленно подходилъ въ часамъ, бралъ кусокъ м?ла, лежавшій, на всякій случай, тутъ же, на полу, подъ часами и хетодически натиралъ имъ шнурки такъ, какъ натираютъ смычокъ канифолью, встягивалъ гири, давалъ толчокъ неуклюжему, вочерн?вшему отъ времени маятнику, и часы шагали вновь. Маятникъ никогда не придерживался ровнаго темпа: въ одну сторону онъ л?ниво, нехотя, тянулся и стучалъ чрезъ дв? секунды, а въ другую — торопился. Неправильность эта не м?шала однакожь согнутымъ стр?лкамъ указывать подобающіе часы на растрескавшемся циферблат?. Тесть мой жаловался, что часы его стар?ютъ, и что съ каждымъ годомъ гири все больше и больше слаб?ютъ и теряютъ свою тяжесть, а потому ихъ надобно поддерживать присообщеніемъ какой-нибудь ув?систой вещицы. Когда я, въ первый разъ, познакомился съ часами моего тестя, на ихъ гиряхъ вис?ли уже три тяжелыхъ, заржавленныхъ ключа, два замка безъ сердечекъ, пестъ изъ чугунной ступы и старая подкова. Современемъ заржавленный внутренній механизмъ потребовалъ новую подв?ску на гири. Тесть мой, долго не думая, утащилъ изъ кухни какую-то сковороду и умудрялся приц?пить и ее къ часовому арсеналу, но этимъ онъ только ускорилъ кончину своихъ милыхъ часовъ. Теща, проверт?вшаяся ц?лый часъ за отыскиваніемъ исчезнувшей сковороды и зам?тивъ ее на часахъ, разозлилась до того, что однимъ взмахомъ ножницъ перехватила разомъ об? артеріи въ вид? шнурковъ, на которыхъ зиждился весь старческій механизмъ; гири грянули въ посл?дній разъ, да такъ и остались. Съ т?хъ поръ, злосчастные часы совс?мъ присмир?ли, хотя и продолжали вис?ть по прежнему. Съ какимъ н?мымъ сожал?ніемъ и горькимъ укоромъ тесть мой, бывало, переноситъ свои грустные взоры отъ милыхъ останковъ эксъ-веселой кукушки на свою законную ястребицу.

Теща моя, когда-то очень красивая польская еврейка, знавшая досконально вс? льстивые обороты польской р?чи, хитрая, пронырливая, д?ятельная, энергичная, сварливая, мстительная и злопамятная, заправляла вс?мъ домомъ. Если мой тесть былъ недоконченнымъ мужчиной, то, за то, моя теща была ужь слишкомъ законченною женщиною. Она не только заправляла вс?мъ домашнимъ хозяйствомъ, но снискивала сверхъ того средства къ прокормленію ц?лой семьи. Теща была настоящій торгашъ въ юбкахъ. Она содержала первое питейное заведеніе въ город? и Bier-Halle подъ выв?скою «Лондонъ». Этотъ кабакъ и пивная, благодаря любезности и утонченной предупредительности ловкой хозяйки, были всегда биткомъ набиты. Заработки выпадали знатные. Сверхъ этого, моя теща вела разношерстную, мелочную торговлю. Она нич?мъ не брезгала: старыя вещи, зерновый хл?бъ, овчины, льняное с?мя, мелкій жемчугъ, брилліантовыя вещицы, коровье масло и прост?йшій деготь, — все входило въ районъ ея коммерческихъ оборотовъ, все покупалось и быстро перепродавалось. Присмотр?вшись впосл?дствіи къ ея многостороннимъ д?ламъ, я смекнулъ что она не ст?снялась и такими д?лишками, за которыя приходилось, на всякій случай, угощать мелкотравчатыхъ полицейскихъ чиновъ и подчасковъ, и расточать имъ самыя сладостныя улыбки. Въ город? существовала казенная запасная аптека. Разные фельдшера и прочій служащій людъ кутили въ «Лондон?» на славу, безплатно. Часто о чемъ-то таинственно перешоптывалась съ этими гостями теща, и на другое утро приносились какіе-то пахучіе узелки и стклянки: было ясно, что переводились казенные медикаменты, и быстро, безсл?дно сбывались моей ловкой тещей, но когда, кому и какъ — я не могъ разгадать. Тесть мой отплевывался и отмахивался руками отъ такихъ д?лъ. За то теща обзывала его пузыремъ, тряпкой. При всей находчивости и д?ятельности этой женщины, она коп?йку на черный день скопить не могла; вс? заработки поглощались дюжиной желудковъ, въ числ? которыхъ состоялъ и я. И надобно отдать справедливость моей тещ? — она содержала домъ въ опрятности, продовольствовала семью, принимала чужихъ, не въ прим?ръ прочихъ евреевъ города Л. Меня она очень любила и н?жила, кормила разными вкусными яствами и питіями, желая выхолить для своей любимой Хайки здороваго и жирнаго мужа. Б?дная! Она по опыту знала, что значитъ им?ть мужемъ недоконченнаго мужчину! Вс? ея заботы, однакожъ, не вознаграждались желаемымъ усп?хомъ: я потреблялъ и яства и питія, Я оставался такимъ-же поджарымъ, какъ и прежде.

Собственно моя жизнь пошла посл? брака гораздо свободн?е и лучше. Меня кормили и поили на отвалъ. Жилъ я съ женой въ двухъ келейкахъ на конц? многолюднаго, лондонскаго двора. Ц?лые дни я читалъ и занимался удовлетвореніемъ своей любознательности, стремившейся проглотить всю премудрость міра сего. Премудрость эта, по моему мн?нію, помимо талмуда, таилась въ растрепанной русской библіотек? родственника, бывшаго откупщика и подрядчика. Я жадно принялся за нее, глоталъ всякую литературную гниль, разжигавшую мое юное воображеніе, не обогащая разсудка. Тутъ я уже не прятался, а читалъ открыто. Изъ этого не сл?дуетъ, чтобы мой тесть никогда не протестовалъ противъ моего опаснаго направленія; напротивъ, онъ въ первое время неоднократно пытался искоренить мое руссофильство, но я оскалилъ зубы, и онъ отсталъ. Храбрость моя опиралась на протекцію моей тещи, а протекція тещи вытекала изъ рекомендаціи сутяги-родственника, хвалившаго меня за мое н?сколько европейское настроеніе. Если тесть слишкомъ ужъ надо?далъ мн? своими вздохами я н?жными уроками, то я аппелировалъ къ тещ?. Въ такихъ случаяхъ она всегда обдавала мужа ц?лымъ потовомъ обидныхъ р?чей, въ сл?дующемъ род?:

— Ты чего, пузырь, вяжешься къ зятю? Теб?, знать, завидно, что онъ умн?е тебя, что онъ хочетъ хоть перомъ и языкомъ зарабатывать кусокъ хл?ба? Не думаешь ли ты, что вс? мужья ли того только и созданы Богомъ, чтобы плодить д?тей, б?гать въ баню, въ синагогу, да совать свой носъ въ горшки, какъ ты!

— Вейла, ай Вейла, не гн?ви Бога. А смерть, а адъ, а верховное судилище!

— Ты — наиверховн?йшій дуракъ, Гершко! возражала практичная теща. — Можно быть и набожнымъ и челов?комъ способнымъ въ одно и то же время, а не такою святою тряпицей — какъ ты.

Тесть пожималъ плечами, вздыхалъ и отступалъ. Зат?мъ, мы опять жили съ нимъ мирно. Онъ не былъ злопамятенъ. Но моя женушка дулась на меня посл? каждой подобной сцены. Она боготворила своего набожнаго отца, и была уб?ждена, что не только наша семья, но весь гр?ховный городъ держится одн?ми молитвами ея отца. Я съ своей стороны подсм?ивался, и въ результат? выходили сцены. На нашемъ медовомъ горизонт?, постоянно, изъ-за суев?рій, изъ-за мелкихъ обрядностей и глуп?йшихъ обычаевъ бродили мрачныя тучки, и тучки эти, иногда, разражались ц?лыхъ потокомъ колкостей, жалобъ и упрековъ. Я въ этихъ супружескихъ стычкахъ игралъ всегда пассивную роль: больше отмалчивался, уткнувъ носъ въ ту самую книгу, изъ-за которой нер?дко возникала непріятность. Это еще больше б?сило мою супругу; бол?е же всего ей досадно было, что я, такой, повидимому, слабосильный мальчишка, не даюсь ей въ руки, отношусь къ ея уб?жденіямъ съ обидною насм?шливостью, какъ будто считая ее набитой дурой.