Чтение онлайн

Я чувствовалъ себя совершенно разбитымъ и больнымъ. Хотя мое страдающее лицо ясно показывало состояніе моего здоровья, за вс?мъ т?мъ никому и въ голову не приходило освободить меня отъ тягостнаго поста. Одинъ только Хайклъ сжалился надо мною. Улучивъ удобную минуту, онъ подб?жалъ ко мн? и сунулъ въ руку два бисквита.

— Б?ги въ свою комнату, запри накр?пко двери, да по?шь, а то ты совс?мъ дохлый.

— Да, в?дь гр?хъ?

— Пустяки. Не поститься, а шестьнадцать разъ покушать надобно въ этотъ великій день. Если бракъ удаченъ, то на радостяхъ умные люди жрутъ, а не постятся; если же онъ выйдетъ того… то силъ набираться нужно для супружеской борьбы. Ступай!

Я проглотилъ бисквиты съ жадностью. Быть можетъ, этимъ я разозлилъ еврейскаго Гименея, и бракъ мой вышелъ неудачнымъ.

Всякій бадхенъ или оркестровый шутъ обязанъ, вм?ст? съ т?мъ, быть и импровизаторомъ. При покрываніи нев?сты онъ декламируетъ свою импровизацію съ па?осомъ и жестами, подъ акомпаниментъ ц?лаго оркестра. Стихи эти до того бываютъ глупы и безсвязны, что благоразумному челов?ку трудно удержаться отъ см?ха; т?мъ не мен?е нев?ста, вс? бабы и д?вы рыдаютъ до обмороковъ. Для образца я попытаюсь перевести н?сколько хайкелевскихъ стиховъ, сд?лавшихъ тогда большой фуроръ. Посл? заунывной прелюдія раби Левика, Хайкелъ всталъ въ ораторскую позу, н?сколько разъ кашлянулъ, вытеръ потъ, струившійся по лицу, и раздирательнымъ голосомъ зап?лъ подъ наигрываемую мелодію:

Сидишь ты, пташка,

Сидишь, рыдаешь!

А чего рыдаешь,

Сама не знаешь.

Объясню я твое горе:

Предъ тобою — море… море

Жизни, смерти и страданья,

Души гр?шной плачъ, стенанья,

И ликъ Божій надъ тобой,

Грозитъ мощною рукой;

Рукой мощною грозитъ,

Кромешный адъ теб? сулитъ,

За нев?рности супруга,

За нев?рности подруга,

Кайся, кайся и рыдай!

Об?щаю теб? рай.

Рай теб? я об?щаю,

Но заслужишь ли? Не знаю…

Публика надрывалась отъ рыданія. Зат?мъ Хайклъ перенесъ свою импровизацію на меня. Онъ мн? казался до того см?шнымъ, что я только съ большимъ усиліемъ могъ сохранить постную рожу.

Подъ балдахиномъ меня обводили вокругъ укутанной нев?сты семь разъ. Какъ бы я былъ счастливъ, еслибы въ восьмой разъ меня совс?мъ увели отъ нея на край св?та! Но не увели, а поставили плотно возл? нея и заставили над?ть на ея предупредительный пальчикъ в?нчальное золотое кольцо. Зат?мъ канторъ синагоги проп?лъ своимъ сиплымъ голосомъ семъ благословленій, прочелъ брачный контрактъ (ксиба), мною, впрочемъ, неподписанный, въ которомъ я обязывался исполнять усердно вс? супружескія обязанности, а въ случа? развода, отсчитать разведенной супруг? дв?сти злотыхъ или тридцать рублей чистаганомъ. Меня и нев?сту угостили изъ одного бокала какой-то кислятиной. Мы едва омочили концы нашихъ губъ. Все содержаніе бокала проглотилъ залпомъ канторъ, и пустой бросилъ мн? подъ ноги. По принятому обычаю, я его мгновенно раздавилъ ногою.

— Молодецъ женихъ! похвалили меня близь стоящія женщины — Этотъ подъ башмакомъ у жены не будетъ!

Сц?пивъ мою руку съ рукою моей юной супруги, насъ повели обратно въ домъ нев?сты. Насъ сопровождала громадная пестрая толпа евревъ и евреекъ, сц?пившихся за руки и плясавшихъ предъ нами въ присядку вплоть до нашего дома. На порог?, родители н?жно перец?ловали насъ н?сколько разъ, а зат?мъ шаферы усадили за столъ на самомъ почетномъ м?ст?, и угостили рисовымъ супомъ, называющимся, почему-то «золотою ухою». Съ т?хъ поръ, я возненавид?лъ вс? возможныя рисовыя блюда. Покрывало моей жены было приподнято, но я на нее ни разу не посмотр?лъ. Я чувствовалъ непреодолимую усталость. Меня клонило во сну. Но бол?е всего меня смущали, циническіе, незамаскированные намёки, нашептываемые мн? поминутно то въ одно, то въ другое ухо безстыдными шаферами.

Длинные и узкіе столы были накрыты кое-какъ. Столовое б?лье не отличалось сн?жной б?лизною. Ножи, вилки и тарелки (салфетокъ вовсе не было) были разбросаны по столамъ въ самомъ живописномъ безпорядк?. Между этими столовыми принадлежностями были нагромождены ц?лыя кучи булокъ и калачей. Число гостей не принималось въ соображеніе при накрытіи столовъ. Это сильн?е и ловче, тотъ захватывалъ себ? м?стечко, стулъ и приборъ. Слабые и неповоротливые стояли. Мои родители и родители моей нев?сты не садились за столъ, а суетились, б?гали и угощали гостей. Вокругъ стоялъ страшный шумъ и гамъ, настоящій содомъ. Шумъ утихалъ только періодически, когда вносились блюда. Но за то, при появленіи каждаго блюда, оркестръ, на радостяхъ, поднималъ такой гвалтъ, отъ котораго легко можно бы оглохнуть. Самую нестерпимую трескотню производилъ пьяный Хайклъ своими проклятыми бубнами; онъ верт?лъ ими надъ головою, билъ въ нихъ кулаками и, скользя но натянутой кож? указательнымъ пальцемъ, извлекалъ такое непріятное жужжаніе, отъ котораго мурашки б?гали по т?лу.

Ужинъ былъ бурный. Содержаніе многочисленныхъ блюдъ, казалось, поглощалось не людьми, а акулами. Мало по малу, свадебный ужинъ принялъ характеръ дикой оргіи. Водка лилась р?кой; одни обнимались и ц?ловались, другіе вырывали изъ рукъ сос?дей яства и питія, третьи кружились и прыгали какъ дервиши, а оркестръ грем?лъ фортиссимо и заглушалъ вс?хъ и вся. Вся эта кутерьма продолжалась добрыхъ три часа, и тянулась бы, быть можетъ, до самаго утра, еслибы Хайклъ не подб?жалъ къ гостямъ и не хлопнулъ н?сколько разъ своей мощной дланью по столу, такъ что вс? тарелки и миски подпрыгнули. Этотъ сигналъ, знакомый еврейскому обществу, заставилъ гостей разомъ замолчать.

— Милые друзья, знатные господа, почтенн?йшіе евреи! Подарки жениху и нев?ст?! Жениху и нев?ст? подарки! Подарки, подарки, подарки! Раби Левикъ! Знатному, ученому, богатому отцу жениха, раби Зельману — тушъ! заоралъ Хайклъ и взл?зъ на столъ какъ на трибуну, усп?въ при этомъ отдавить одному пьяному еврею два пальца.

Раздался тушъ. Отецъ мой что-то вручилъ Хайкелю.

— Отецъ жениха, знатный, ученый, богатый, почтенн?йшій раби Зельманъ, даритъ своему блистательному сыну, дорогому жениху, ц?лыхъ дв? серебряныхъ ложки. Работа божественная серебро чистое, безъ прим?си, восемьдесятъ-четвертой пробы. Израильтяне, кому угодно полюбоваться?

Ложки переходили изъ рукъ въ руки, пока, наконецъ, ихъ не уложили на приготовленное для этрго блюдо.

— Раби Левикъ! продолжалъ горланить Хайклъ — драгоц?нной, сіяющей, великол?пн?йшей, умн?йшей, добр?йшей матерк жениха Ревекк? — тушъ! Мать вручила что-то Хайкелю.

— Мать жениха, драгоц?нн?йшій перлъ евреекъ, великимъ умомъ своимъ прозр?въ, что въ потьмахъ ложкой въ ротъ не попадешь, даритъ своему милому сыну и его высокой цариц?, подсв?чникъ; но подсв?чникъ не м?дный, а… кажется серебряный. Пробы… не им?ется.

Острота эта возбудила неудержимый хохотъ.

— Тссссс… Молчать, скалозубы! Раби Левикъ — тушъ!

Родители нев?сты положили свои жертвы на алтарь юнаго семейнаго счастія. Прим?ру ихъ посл?довали вс? родственники и родственницы новобрачныхъ.

— Милые друзья, знатные господа, почтенн?йшіе израильтяне! Семейные подарки кончились. Очередь за друзьями новобрачныхъ. Покажите свою щедрость, развяжите свою мошну и подайте, что Богъ послалъ; мы невзыскательны, даромъ божіимъ не брезгаемъ. Раби Левикъ — тушъ!

Какой-то еврей, съ брюзгливой физіономіей, вручилъ Хайкелю свою лепту.

— Другъ жениха и нев?сты, почетный, щедрый, немножко кислый, за то очень сладкій раби Барухъ даритъ жениху и нев?ст?… ц?лый серебряный рубль. Зам?тьте, ни капельки не обр?занный.

Вс? гости, поочередно, подавали Хайкелю свои подарки.

Одинъ мирный еврей, пріобр?вшій изв?стность своей скаредностью и любовью въ чужимъ блюдамъ, притворился пьянымъ, чтобы изб?гнуть общей дани. Хайклъ зам?тилъ этотъ маневръ.