Чтение онлайн

Къ-сожалнію, я долженъ признаться, что не побоялся соврать самымъ наглымъ образомъ, отвтивъ: «нтъ».

— Знаешь ли, что у меня тутъ? сказала она, складывая об руки на лвой сторон груди.

— Знаю, сударыня.

При этомъ я вспомнилъ молодчика, которымъ пугалъ меня каторжникъ.

— Что тутъ?

— Ваше сердце.

— Разбитое!

Миссъ Гавишамъ произнесла это слово съ какимъ-то странигім выраженіемъ и роковою улыбкой, будто хвастаясь этимъ. Она нсколько времени держала руки въ томъ же положеніи, потомъ медленно опустила ихъ, точно ей было тяжело ихъ поддерживать.

— Я устала, сказала миссъ Гавишамъ. — Мн нужно развлеченіе; я покончила и съ мужчинами, и съ женщинами. Ну, представляй!

Я увренъ, что каждый изъ моихъ читателей, будь онъ самый отчаянный спорщикъ, согласится со мною, что страшная барыня не могла ничего придумать мене удобоисполнимаго при подобной обстановк.

— На меня находятъ иногда болзненныя фантазіи, продолжала она:- теперь у меня болзненное желаніе видть представленіе. Ну, ну! и она стала судорожно ворочать пальцами: — представляй, представляй!

На минуту мн пришла въ голову отчаянная мысль прокатиться кубаремъ вокругъ комнаты, подражая одноколк мистера Пёмбельчука. Но тотчасъ же, несмотря на грозный призракъ сестры (постоянно-живой въ моемъ воображеніи), я долженъ былъ внутренно сознаться, что не подготовленъ нравственно для столь-труднаго представленія. Лицо мое имло, какъ видно, неочень-пріятное выраженіе, пока мы смотрли другъ на друга, потому-что, вдоволь наглядвшись на меня, миссъ Гавишамъ сказала:

— Что ты дуешься или упрямишься?

— Нтъ, сударыня, мн очень-жалко васъ, и жалко, что я не могу представлять въ эту минуту. Если вы пожалуетесь на меня, то мн достанется отъ сестры; потому я бы представлялъ, еслибъ могъ; но тутъ мн все такъ ново, такъ странно, такъ незнакомо и грустно.

Я остановился, боясь, что скажу, или, уже сказалъ лишнее; мы опять стали смотрть другъ на друга.

Прежде чмъ заговорить снова, миссъ Гавишамъ взглянула на свое платье, на уборный столикъ и, наконецъ, на себя въ зеркало.

— Такъ ново для него, пробормотала она: — и такъ старо для меня; такъ странно для него и такъ обыкновенно для меня; такъ грустно для насъ обоихъ! Позови Эстеллу.

Она все еще смотрла на свое изображеніе; я полагалъ, что она продолжаетъ говорить сама съ собой, и не трогался съ мста.

— Позови Эстеллу, повторила она, быстро взглянувъ на меня; или ты и того сдлать не можешь? Позови Эстеллу. У двери.

Стоять въ темномъ, таинственномъ корридор незнакомаго дома и кликать по имени гордую, молодую барышню, которой не было ни видно, ни слышно, стоило, въ своемъ род, представленія на заказъ, тмъ боле, что я очень-ясно сознавалъ, что кричать такимъ образомъ: «Эстелла!» на весь домъ, было крайне-непозволительною вольностью. Наконецъ она отозвалась и свча ея показалась, какъ звздочка, въ конц темнаго корридора.

Миссъ Гавишамъ позвала ее къ себ и надла ей ожерелье изъ драгоцнныхъ камней сперва на-блую ея шейку, потомъ на каштановую головку.

— Это твоя собственность, моя милая, оно хорошо теб пригодится. Сдлай мн удовольствіе, поиграй въ карты съ этимъ мальчикомъ.

— Съ этимъ мальчикомъ? Да, вдь, это просто мужицкій мальчишка!

Мн показалось — но это было бы слишкомъ странно — что миссъ Гавишамъ сказала, «ну, ты сокрушишь ему сердце».

— Во что ты играешь, мальчикъ? спросила у меня Эстелла съ величайшимъ презрніемъ.

— Только въ дурачки, миссъ.

— Оставь его въ дуракахъ, сказала миссъ Гавишамъ.

Мы услись играть въ карты.

Тогда только я замтилъ, что все въ комнат давнымъ-давно остановилось вмст съ часами. Я замтилъ, что миссъ Гавишамъ положила ожерелье на столикъ на то же мсто, откуда взяла его. Пока Эстелла сдавала, я опять взглянулъ на столикъ и примтилъ, что нкогда блый, теперь пожелтевшій башмакъ былъ не надванъ. Я опустилъ глаза и увидлъ, что на необутой ног былъ чулокъ, нкогда блый, теперь пожелтвшій, истоптанный въ лохмотья, и поблекшее подвнечное платье не напоминало бы такъ саванъ, а фата смертную пелену, еслибы не этотъ застой и неподвижность кругомъ.

Миссъ Гавишамъ, пока мы играли, сидла, какъ трупъ, въ своемъ бломъ плать съ отдлкою будто изъ бумажнаго пепла. Я въ то время не слыхалъ еще о давно-похороненныхъ тлахъ, которыя разсыпаются въ прахъ въ ту минуту, когда до нихъ коснутся; съ-тхъ-поръ мн часто приходила въ голову мысль, что отъ прикосновенія солнечнаго луча и она разсыпалась бы въ прахъ.

— Онъ валета зоветъ хлапомъ, этотъ мальчишка! презрительно сказала Эстелла прежде, чмъ мы кончили первую игру. «И что у него за грубыя руки! И что за толстые сапоги!»

Мн прежде никогда не приходило въ голову стыдиться своихъ рукъ, но теперь я началъ считать ихъ самою неприличною парою. Ея презрніе было такъ сильно, что заразило и меня.

Она выиграла, и я сталъ сдавать, но засдался, какъ и легко было ожидать, когда она высматривала, не ошибусь ли я: она тотчасъ объявила, что я неловкій, мужицкій мальчишка.

— Ты ничего о ней не говоришь, замтила мн миссъ Гавишамъ, слдя за нами. Она столько неиріятностей наговорила теб, а ты о ней ничего не говоришь. Что ты о ней думаешь?

— Я бы не хотлъ сказать, запинаясь, промолвилъ я.

— Скажи мн на-ухо, произнесла миссъ Гавишамъ, нагнувшись.

— Я думаю, что она очень горда, сказалъ я шопотомъ.

— А еще что?

— И что она очень-хорошенькая.

— А еще что.

— И очень-дерзка. (Эстелла въ ту минуту смотрла на меня съ величайшимъ отвращеніемъ).

— А еще что?

— Я бы желалъ идти домой…

— И боле никогда не видать ея, не смотря на то, что она такая хорошенькая?

— Я этого не говорю; а только желалъ бы идти домой теперь.

— Ты скоро уйдешь, сказала миссъ Гавишамъ. Кончай игру.

Еслибъ не роковая улыбка вначал, я былъ бы увренъ, что она не въ состояніи улыбнуться. Голова ея опустилась и лицо получило унылое, сонное выраженіе; вроятно, съ того дня, когда все вокругъ остановилось, казалось, ничто не въ силахъ было оживить его. Грудь ея опустилась, ввалилась, такъ-что она сидла сгорбившись; голосъ ея опустился такъ низко, она говорила тихо, съ какимъ-то предсмертнымъ хрипньемъ; вообще вся она, казалось, опустилась душой и тломъ, будто подавленная какимъ-то тяжкимъ ударомъ.