Чтение онлайн

Мы доиграли игру и Эстелла опять оставила меня дуракомъ. Но, несмотря на то, что она выиграла вс игры, она съ неудовольствіемъ бросила карты на столъ, будто гнушаясь тмъ, что выиграла ихъ у меня.

— Когда бы теб снова придти? сказала Миссъ Гавишамъ: — дай я подумаю.

Я хотлъ-было ей напомнить, что былъ четверкъ, но она остановила меня тмъ же нетерпливымъ движеніемъ пальцевъ правой руки.

— Ну, ну! Я ничего не знаю о дняхъ недли, ничего не знаю о мсяцахъ въ году. Приходи чрезъ шесть дней — слышишь ли?

— Слушаю, сударыня.

— Эстелла, проводи его внизъ. Дай-ему чего-нибудь пость и пускай-себ погуляетъ и ознакомится съ мстомъ, пока стъ. Иди, Пипъ,

Я, какъ взошелъ, такъ и сошелъ внизъ вслдъ за свчкою Эстеллы. Она поставила ее на то же мсто, гд мы нашли ее при вход. Прежде чмъ она отворила боковую дверь, я какъ-то безсознательно былъ убжденъ, что уже ночь на двор. Внезапный потокъ дневнаго свта совершенно смутилъ меня, мн показалось, что я нсколько часовъ пробылъ въ темнот.

— Дожидайся меня тутъ, мальчикъ, сказала Эстелла и, закрывъ за собою дверь, исчезла.

Я воспользовался тмъ, что остался наедин, чтобъ осмотрть свои грубыя руки и толстые сапоги. Я ршился непремнно спросить Джо, зачмъ онъ научилъ меня звать хлапомъ карту, которой настоящее имя валетъ, и очень жаллъ, что Джо былъ такъ плохо воспитанъ, иначе и я получилъ бы лучшее воспитаніе.

Эстелла возвратилась съ хлбомъ и мясомъ и небольшою кружкою пива. Она поставила кружку на камень на двор и сунула мн хлбъ и мясо, не глядя на меня, словно собак въ опал. Я былъ такъ обиженъ, оскорбленъ, разсерженъ, уничтоженъ… не пріищу настоящаго названія моему жалкому состоянію; одному Богу извстна вся горечь, наполнявшая мою душу. Слезы брызнули у меня изъ глазъ. Замтивъ мои слезы, она бросила на меня довольный взглядъ, будто радуясь тому, что причинила ихъ. Это дало мн силу удержать слезы и взглянуть на нее: она презрительно кивнула головой съ выраженіемъ, какъ мн показалось, что ее не надуешь, что она слишкомъ-хорошо знаетъ, кто виновникъ моего горя, отвернулась и ушла.

Но какъ скоро она удалилась, я зашелъ за дверь у входа въ пивоварню и, прислонясь къ ней, заплакалъ, закрывъ лицо руками. Горько плача, я лягалъ ногою стну и даже сильно рванулъ себя за волосы; чувства, которымъ нтъ имени, Переполняли такою горечью мое сердце, что имъ необходимо было излиться наружу, хотя бы и на бездушные предметы.

Сестрино воспитаніе сдлало меня чувствительнымъ. Въ маленькомъ, дтскомъ мір несправедливость, отъ кого бы она ни проистекала, сознается и чувствуется сильне, чмъ въ позднйшіе годы. Ребенокъ можетъ испытывать только маленькія несправедливости: и самъ ребенокъ малъ, малъ и доступный ему міръ; но въ его маленькой лошади-качалк столько же вершковъ, по его дтскому масштабу, какъ въ любомъ кирасирскомъ кон, по-нашему. Съ самаго младенчества я внутренно боролся съ несправедливостью. Начиная лепетать, я уже сознавалъ, что сестра моя неправа въ своихъ причудливыхъ, насильственныхъ требованіяхъ. Я всегда глубоко сознавалъ, что, выкормивъ меня рукою, она не имла никакого права воспитывать меня пинками. Убжденіе это не оставляло меня во время всхъ наказаній, — постовъ и лишеній, которымъ я подвергался. Постоянному, одинокому общенію съ этою мыслью я, вроятно, обязанъ застнчивостью и раздражительною чувствительностью своего характера.

Я немного облегчилъ настоящее свое горе, налягавшнсь въ стну пивоварни и подравъ себ волосы; посл чего я утеръ лицо рукавомъ и вышелъ изъ-за двери. Хлбъ и мясо подкрпили меня, а пиво даже нсколько развеселило, такъ-что я вскор былъ въ-состояніи ближе познакомиться съ мстностью.

Мсто было въ-самомъ-дл пустынное, заброшенное, отъ самаго дома и до покосившейся голубятни на двор пивоварни; еслибъ въ ней еще водились голуби, они непремнно получили бы морскую болзнь — такъ качало втромъ ихъ жилище. Но не было ни голубей въ голубятн, ни лошадей въ конюшн, ни свиней въ свинушник, ни солоду въ кладовой; не было даже духа зерна или браги въ заторномъ и бродильномъ чанахъ; запахъ пива будто улетлъ съ послднимъ заторомъ. На сосднемъ двор валялись цлыя груды пустыхъ разсыпавшихся бочекъ, сохранявшихъ какое-то кислое воспоминаніе о прежнихъ, лучшихъ дняхъ, но отъ нихъ несло слишкомъ-кисло, чтобъ напомнить утраченную жизненную влагу, что, впрочемъ, составляетъ участь и не однхъ бочекъ, отказавшихся отъ жизненной дятельности.

За дальнимъ угломъ пивоварни виднлся садъ изъ-за старой, каменной ограды, не очень-высокой, такъ-что я могъ взобраться на нее и разглядть, что тамъ длалось. Я убдился, что садъ этотъ принадлежитъ къ дому и весь заросъ бурьяномъ; впрочемъ, виднлось нсколько тропинокъ, какъ-будто тамъ кто-то гулялъ по-временамъ. Дйствительно, я вскор замтилъ въ саду Эстеллу, удалявшуюся отъ ограды. Она была, просто, вездсуща. Когда на двор пивоварни, за нсколько минутъ предъ тмъ, я поддался соблазну и сталъ ходить по бочкамъ, то ясно видлъ, что и она на другомъ конц двора ходила по нимъ, поддерживая рукою свои чудные каштановые волосы, но тотчасъ же скрылась изъ моихъ глазъ. Я также видлъ ее въ пивоварн, то-есть въ высокомъ, просторномъ зданіи, гд когда-то варилось пиво и еще не прибрана была посуда. Когда я только-что вошелъ въ него и стоялъ у дверей, пораженный его унылымъ видомъ, я видлъ, какъ она прошла между давно-погасшими топками и взошла по чугунной лстниц на хоры, какъ-будто взбираясь подъ небеса.

Въ ту минуту воображенію моему представилась странная вещь. Явленіе это показалось мн непостижимымъ и тогда, и долгое время спустя. Уставъ смотрть на безжизненно-освщенную половину пивоварни, я взглянулъ на толстое бревно, торчавшее изъ темнаго угла, направо отъ меня: на немъ висла повшенная женщина, одтая въ пожелтвшее блое платье, отдланное бумажнымъ пепломъ, съ однимъ башмакомъ на ног. Она висла такъ, что я могъ разглядть лицо ея: то было лицо миссъ Гавишамъ и его судорожно подергивало, будто она хотла что-то сказать мн. Припомнввъ, что, за минуту предъ тмъ, въ углу ничего не било, я, въ страх, было бросился бжать, но потомъ оглянулся — къ великому моему ужасу, видніе исчезло.

Только при вид яснаго неба и народа на улиц за ршеткой, я пришелъ въ себя, при подкрпительномъ содйствіи мяса и пива. Но и тутъ я очнулся бы не такъ скоро, еслибъ не Эстелла, которая подошла съ ключами, чтобъ выпустить меня. Она могла бы презрительно посмотрть на меня, замтивъ мой испугъ; а поводы къ тому я дать ей не хотлъ.

Эстелла мимоходомъ торжественно взглянула на меня, будто радуясь тому, что у меня грубыя руки и толстые сапоги. Она отперла калитку и стала подл нея. Я намревался пройти, не взглянувъ на нее, но она дернула меня за рукавъ.

— Зачмъ-же ты не ревешь?

— Потому-что не хочу.

— Врешь, хочешь, сказала она:- ты наплакался до того, что глаза припухли, и теперь бы не прочь приняться за то же.

Она презрительно засмялась, выпихнула меня за калитку и заперла ее. Я прямо пошелъ въ мистеру Пёмбельчуку и былъ очень-доволенъ, не заставъ его дома. Я попросилъ сообщить ему о дн, когда мн приказано было возвратиться къ миссъ Гавишамъ, и пустился въ обратный путь домой, въ кузницу. Идучи, я размышлялъ обо всемъ виднномъ и горько сожаллъ о томъ, что у меня руки, грубыя, сапоги толстые, да еще, вдобавокъ, привычка называть валета хлапомъ; вообще, я дошелъ до убжденія, что я гораздо-боле невжда, чмъ воображалъ себ наканун, и нахожусь, вообще, въ самомъ скверномъ, безотрадномъ положеніи въ свт.

Когда я вернулся домой, сестра моя съ большимъ любопытствомъ стала разспрашивать меня о миссъ Гавишамъ. На вс ея вопросы я отвчалъ коротко и неудовлетворительно, и потому въ скоромъ времени на меня посыпались толчки и пинки со всхъ сторонъ то въ шею, то въ спину, и кончилось тмъ, что я ударился лбомъ въ стну.

Если страхъ быть непонятымъ такъ же глубоко затаенъ въ груди вообще у всей молодёжи, какъ онъ былъ у меня — что я полагаю весьма-возможнымъ, не имя особыхъ причинъ считать себя нравственнымъ уродомъ, или исключеніемъ — то этотъ страхъ можетъ служить объясненіемъ скрытности въ юныхъ лтахъ. Я былъ вполн увренъ, что, опиши я миссъ Гавишамъ въ такомъ вид, какъ она представлялась моимъ глазамъ, меня бы никто не понялъ. Даже боле того, мн казалось, что сама миссъ Гавишамъ не въ-состояніи была бы понять; и хотя я самъ ее не понималъ, но чувствовалъ невольно, что съ моей стороны было бы предательствомъ выставить ее такою, какою она была на-самомъ-дл, на судъ мистрисъ Джо (объ Эстелл ужь я и не говорю). Вотъ почему я старался говорить какъ-можно-мене, вслдствіе чего и ударился лбомъ объ стну въ нашей кухн. Хуже всего было то, что старый хрнъ Пёмбельчукъ, горвшій нетерпніемъ знать все, что я видлъ и слышалъ, прикатилъ въ своей одноколк къ чаю… При одномъ вид своего мучителя, съ рыбьими глазами и вчно открытымъ ртомъ, съ стоящими дыбомъ песочнаго цвта волосами и крпко накрахмаленнымъ жилетомъ, я сталъ еще упорне въ моемъ молчаніи.

— Ну, мальчикъ, началъ дядя Пёмбельчукъ, какъ только онъ услся на почетномъ кресл, у огня:- какъ ты провелъ время въ город?

Я отвчалъ:

— Очень-хорошо, дядюшка.

А сестра погрозила мн кулакомъ.,

— Очень-хорошо? повторилъ мистеръ Пёмбельчукъ. — Очень-хорошо — не отвтъ. Ты объясни намъ, что ты хочешь сказать этимъ очень-хорошо, мальчикъ?

Можетъ-быть, известка на лбу, дйствуя на мозгъ, усиливаетъ упрямство. Какъ бы то ни было, съ известкой отъ стны на лбу упрямство мое достигло твердости алмаза. Я подумалъ немного и потомъ отвчалъ, какъ-будто вдругъ нашелъ мысль: