Человек войны
Шрифт:
Она могла бы открыть жалюзи и выйти на балкон, и вид был бы тот же: корабли, бесконечная панорама гавани с прибрежными и местными торговыми судами.
И все же все изменилось, и она не могла в это поверить.
Она провела рукой под халатом, по плечу, затем вниз и к груди. Заставляя себя заново пережить это, встретиться лицом к лицу с тем, что она позволила случиться.
Я не люблю его. Она даже не знала, говорила ли она это вслух. Да ей и было всё равно. Возможно, это было неизбежно, и всё же она сама никогда бы не поверила в это. Она привыкла к этому: к взглядам, намёкам, к тому, как она крепко держала её за руку.
Она была сильнее всего этого. Она верила.
Она подумала об Адаме, там, на флагмане, несомненно, переживающем из-за утраченной свободы капитана фрегата. Как и Ричард, он разделил её с ней.
Как отреагирует Адам, услышав о Бетюне и их связи?
Она вскочила на ноги, плитка холодила босые ступни. «Я-я» – это было не так. Она взяла со стола кольцо, такое сверкающее даже в этой темной комнате – рубины и бриллианты. Она помнила маленькую церковь в Корнуолле, где Ричард надел его ей на палец. Всё так ясно, несмотря на годы и боль. Где Валентин Кин женился на Зенории. Она всё ещё слышала его голос. В глазах Бога мы женаты. И то другое воспоминание – об отчаянии Адама, когда он увидел, как Зенория, которую он любил, стала женой другого.
Сердце Адама было разбито; он лучше, чем кто-либо другой, мог понять, что произошло здесь, в миле от того другого, более величественного дома, где она видела, как корабль Ричарда бросал якорь, когда они воссоединились вопреки всем невзгодам.
Она даже сняла это кольцо ещё до того, как пришёл Грэм Бетьюн. Стыд? Вина? Я его не люблю.
Она знала, что это невозможно. Это погубит Бетюна. Он был слишком молод для назначения в Адмиралтейство, и она достаточно знала флот, чтобы понимать, к чему может привести зависть. Его жена доделает всё остальное и погубит его.
Она посмотрела на себя в высокий зеркальце. Услышала свой голос: «Но я уже не молода, не просто девушка, которая хотела любить и быть любимой». Даже в тусклом свете она видела след на плече, где он прижался к ней, и она сдалась. Её глаза сверкнули. Охотно…
Дверь слегка приоткрылась; вошла Маркита.
«Вы звонили в колокольчик, миледи?»
Кэтрин уже забыла.
«Я хочу, чтобы ты отнесла это письмо мистеру Джейкобу, который сейчас у причала». Она подождала, пока девушка возьмёт его в руки. «Не передавай его никому другому, Маркита. Поняла?»
Маркита медленно кивнула. «Мистер Джейкоб, миледи». Она огляделась. «Вы не поели?»
Кэтрин обняла девушку за тонкие плечи. «Передай повару, чтобы шёл домой. Мне ничего не понадобится».
Она прижала плечо, застигнутая врасплох, когда над гаванью грянул выстрел полуденной пушки.
«Большие проблемы, миледи?» Глаза девушки с тревогой изучали её. И мать, и отец были рабами. Это напомнило ей о Силлитоу и предостережении Бетьюна. Силлитоу, человека, наделённого властью, которого боялись почти все, который лелеял и защищал её с той ужасной ночи в Челси. Который ни разу не прикоснулся к ней. Она не бросит его сейчас.
Возможно, когда они вернулись в Англию... Но картина отказывалась складываться.
Всё, что она могла видеть, — это дверь того дома в Челси и то, что кто-то вырезал на ней: «Шлюха!»
Она позвала, но комната была пуста.
13. Единственный союзник
После удушающей жары в гавани штаб коммодора казался прохладным за толстыми, выкрашенными белой краской стенами, откуда открывался великолепный вид на якорную стоянку, главный канал и туманный голубой горизонт. Вдоль бастиона стояли старые пушки, вероятно, испанские, возрастом не менее ста лет, с широким вымпелом коммодора Суинберна, безжизненно свисавшим над головой.
Когда гичка вышла из-под огромной тени Афины, Адам ощутил на плече прикосновение солнца, словно что-то физическое. Он увидел Стерлинга на баке, наблюдавшего, как второй якорь поднимают на крамбол, готовый отдать его без предупреждения, если над островом разразится шторм.
Фрейзер, капитан парусной лодки, осторожно заметил: «Стекло достаточно прочное, сэр. Но здесь… вы знаете, каково это».
Траубридж пошел с ним, довольный, как подумал Адам, возможностью уйти от Бетюна и его растущего нетерпения.
Гичка прошла на траверзе захваченного барка, и трудно было поверить, что она когда-либо была задета бортом «Лотоса»; рабочие дока залатали и закрасили большую часть повреждений. Адам чувствовал, что на «Вилле де Бильбао» не осталось ни одного уголка, который он бы не осмотрел. Металлические прутья для защиты рабов и длинные доски, словно полки, в трюмах, чтобы можно было хранить ещё больше живых тел рядами, одно над другим, словно книги в шкафу, где едва хватало места для дыхания или движения. Кошмар.
Казенс ничего не сказал и был заперт в одиночной камере под военной охраной. Он молча пошёл на виселицу, возможно, больше боясь своих работодателей, чем палача. И всегда оставался шанс избежать заслуженной участи. Он не перевозил рабов и мог утверждать, что стрелял в целях самообороны, полагая, что Лотус — пират или капёр, прикрывающийся чужим именем. Это было известно.
Он уничтожил свои карты за несколько минут до того, как его подняли на борт, или выбросил их за борт в утяжеленной сумке вместе с другими имеющимися уликами.
Бетюн с курьером отправил депеши в Адмиралтейство, настаивая на увеличении числа кораблей для своего командования, прежде всего фрегатов. Ничего не изменилось. Адам так и не забыл, как лорд Эксмут хотел, чтобы «Unrivalled» был в авангарде его атаки на Алжир. Фрегатов никогда не хватало, ни в мирное, ни в военное время.
Их проводили в большую комнату, над головой энергично вращались вентиляторы, длинные жалюзи были подняты, чтобы не пропускать яркий свет и жару.
Присутствовали ещё несколько командиров, включая Пойнтера; «Лотос» находился в доке на ремонте корпуса. Ещё один капитан был с фрегата «Хостайл», который проходил полную реконструкцию и вскоре должен был присоединиться к разрозненной эскадре.
А вот и капитан Иэн Манро с фрегата «Одейсити», их новейшего корабля. Адам познакомился с ним, когда тот поднялся на борт «Афины», чтобы доложить Бетьюну: молодое круглое лицо, скорее обожжённое, чем загорелое карибским солнцем, с ярко-рыжими волосами. Адам вспомнил саркастический комментарий Бетьюна о возрасте маленького фрегата. Думал, что он на свалке. Манро, очевидно, привык к таким замечаниям. Он весело заметил: «Его спустили на воду в том же году, что и я. Идеальное совпадение, не правда ли?»