Человек войны
Шрифт:
В тот день здесь были еще два гардемарина, державшиеся сдержанно и отчужденно по отношению к вновь прибывшим, хотя все они были примерно одного возраста; а еще был Пол Бойс.
Как соревнование, которое он должен был проигнорировать или принять.
Бойс поднял кортик и воскликнул: «Посмотрите на это! Прекрасная работа, да ещё и от Солтерса на Стрэнде в Лондоне! Какой скромный мичман может позволить себе такую роскошь? У него щедрый спонсор. Я должен узнать секрет!»
Нейпир помнил внезапную вспышку гнева, когда он выхватил кортик из рук Бойса.
Кто-то из них резко бросил: «В столовой никакого оружия, ты должен это знать!»
Бойс серьёзно поклонился. «Я не хочу никого обидеть. Мне просто интересно, что было дано взамен?»
В другой раз, когда они работали с группой моряков, перегружавших шлюпки для долгого перехода через Атлантику, Бойс попытался сбить его с ног. Но Нейпир был быстрым, и Бойс упал и повредил запястье.
Не забуду! Так было всегда, хотя Бойс всегда старался не показывать свою враждебность в присутствии лейтенанта или уорент-офицера.
Но рано или поздно… Нейпир напрягся, услышав голоса. Один был Бойс, другой — Скалли, молодой мальчишка из столовой, который помогал присматривать за койкой и вечно спешил по какому-то делу.
Бойс доводил себя до ярости, которая, казалось, приходила ему без всяких усилий.
«Как это называется? Я же говорил, что мне нужны две чистые рубашки! Не представляю, в какой лачуге ты вырос, но меня от этого тошнит!»
А потом Скалли, встревоженный. Хуже того, он был в ужасе. «Я нажал на них, как ты и сказал!»
Что-то ударилось об стол. «Сэр! Скажите мне «сэр», а?»
Крышка сундука Нейпира всё ещё была открыта. Никто из них его не видел.
Бойс, казалось, напевал себе под нос.
Затем он совершенно спокойно сказал: «Помнишь, что я тебе говорил?» И снова этот звук. «Наклонись над этой грудью. Сделай это!»
Нейпир приподнялся на одно колено, запечатлевая в памяти эту сцену. Как будто на всём корабле не было ни души.
Мальчик-столочник склонился над сундуком, расстегивая и стаскивая с себя штаны, рыдая или умоляя — невозможно было понять.
Нейпир сказал: «Встань, Скалли. Прикройся!» Он увидел ротанговую трость в руке Бойса. Он также заметил багровые рубцы на ягодицах мальчика, прежде чем тот успел их спрятать.
Бойс пристально смотрел на него, его тяжелое лицо исказилось, словно он собирался задохнуться.
«Шпионил, что ли? Я заставлю тебя пожалеть о том дне, когда ты…» Он изумлённо посмотрел на Нейпира, когда тот вырвал трость из его руки. «Что ты делаешь?»
«Мы идём на палубу к первому лейтенанту». Он не отрывал от него глаз, но сказал съежившемуся мальчишке: «А ты расскажешь ему, что случилось, сейчас и в любое другое время. Я буду рядом!»
Он оцепенел, но сумел уловить, что его голос звучит ровно и решительно. Как будто это был кто-то другой. И это имело огромное значение. Возможно, даже слишком большое. Всё происходило здесь и сейчас. Магазин в Плимуте, портной, смотрящий сквозь очки, как Дэниел Йовелл. Смотрит на капитана и сияет. О, не для вас, сэр? На этот раз — для молодого джентльмена!
Это имело значение. Он сам работал в кокпите «Непревзойдённого» и видел оборотную сторону его «юных джентльменов». Вскоре он усвоил, что хулиганы есть на каждой палубе, но на маленьком судне их редко терпели долго.
Бойс пожал плечами. «Я объясню».
Все подняли головы, услышав крики, раздавшиеся из столовой наверху.
«Всем по местам! Всем по местам и приготовиться к бою!»
Нейпир закрыл и запер свой сундук, все еще не в силах поверить, что он настолько спокоен.
Он смутно осознал, как лицо Бойса мелькнуло в отраженном свете, когда тот пристегивал кортик к поясу.
Мимо пробежал помощник хирурга, и Нейпир вспомнил, что лазарет и каюта хирурга находились прямо рядом с койкой.
Когда он снова обернулся, Бойс исчез, а мальчик из столовой сжимал обеими руками грязные рубашки.
Он взмолился: «Никому не говорите, сэр. Я не хочу больше никаких неприятностей!»
Как часто он это говорил?
Снимали экраны, над головой громко топали ноги. Он обнаружил, что ему всё равно, физическая нагрузка или ложная тревога. Он почувствовал, будто внезапно вырос. И побежал вместе со всеми.
Капитан Адам Болито сидел в кресле с высокой спинкой и складывал письмо, которое он так тщательно перечитывал. От Нэнси, и это было словно слышать её голос, её быстрый смех. Всё это время, а он даже не подозревал об этом.
Даже если бы я… Курьер, бриг из Плимута, привёз ещё депеши для Бетюна. Письмо Нэнси в конце концов добралось до Антигуа более длинным путём, на двух разных судах. На последнем почтовом мешке стоял штемпель «Гибралтар». И там было два письма от Ловенны.
По всему кораблю раздавались громкие удары. Припасы; возможно, казначею удалось раздобыть ещё немного фруктов.
Он смотрел в кормовые окна. Несколько местных судов скользили по спокойной воде, значит, должен был быть какой-то ветерок. Здесь, в каюте, даже с открытыми световым люком и иллюминаторами, было совершенно душно. А «Афина» всё ещё стояла на якоре, словно никогда больше не сдвинется с места. Напряжение матросов отражалось в книге наказаний – первый признак на любом судне. Порка никогда ничего не излечивала, как и скуку.
Он посмотрел на небо; гнев был самым подходящим словом. Но сейчас был сезон ураганов, и сентябрь всегда был худшим месяцем. Как это вообще может быть сентябрь?
Он снова открыл письмо Ловенны. Она приложила к нему набросок, нарисованный его кузиной Элизабет. Они виделись довольно часто. Он почувствовал не просто облегчение. Он был странно благодарен.
Снова крики: лодка идёт рядом. Но фрегатов, которые могли бы усилить эскадру и дать коммодору дополнительные ресурсы для промысла рабов, всё ещё не было.
Сетчатая дверь открылась и закрылась: это был Люк Джаго. Часовой больше не объявлял о его прибытии, но он никогда не злоупотреблял этой привилегией.
«Ты меня хотел, капитан?» — Он взглянул на открытые письма. Он был готов.
«Брайан Фергюсон, ты его помнишь, не так ли?»
Джаго кивнул, увидев офис, конюшню и Грейс, которая всегда что-то планировала и организовывала.
«В прошлый раз, когда мы были в порту, у нас все было хорошо».
«Он умер. Сердце не выдержало. Он никогда не был таким уж сильным, хотя он бы никогда в этом не признался».