Чтение онлайн

Но это унасл?дованное преданіе, кром? того, что оно, подобно инстинкту, есть сл?пое проявленіе разума, им?етъ еще другое право на уваженіе со стороны посл?дняго. Д?ло въ томъ, что разумъ для того, чтобы получить практическое значеніе, долженъ сначала самъ принять форму преданія и предразсудка. Чтобъ какая-нибудь доктрина овлад?ла умами людей, сд?лалась руководящимъ мотивомъ д?йствія, необходимо, чтобъ она превратилась въ привычку, сд?лалась предметомъ в?ры и безсознательнаго влеченія. За исключеніемъ немногихъ ученыхъ большинство людей все еще получаетъ свои идеи свыше, и академія наукъ во многихъ отношеніяхъ заступаетъ м?сто древнихъ соборовъ. Разумъ же въ XVIII в. не обладалъ ни достаточнымъ историческимъ опытомъ, ни способностью руководиться опытомъ. Всл?дствіе этого никто не понималъ въ то время ни прошедшаго, ни настоящаго. Не зная людей, нельзя было понять учрежденій; никто не подозр?валъ, что истина должна была облечься въ легенду, что право могло утвердиться только посредствомъ силы, что религія должна была принять жреческій характеръ, а государство — характеръ военный. Не объяснивъ себ? прошлаго, нельзя было уразум?ть настоящее. Никто изъ салоннаго общества не им?лъ в?рнаго понятія ни о крестьянахъ, ни о жителяхъ провинціальныхъ городковъ и первобытномъ состояніи ихъ ума. Никому не приходило въ голову, что 20 мил. людей, и даже больше, едва возвысились надъ умственнымъ состояніемъ среднихъ в?ковъ, и что поэтому общественное зданіе, для нихъ пригодное, должно было въ своихъ общихъ очертаніяхъ сохранять среднев?ковой строй. Однимъ словомъ, никто не сознавалъ, что неразвитымъ, безсознательно живущимъ людямъ — «il n'y а de religion que par le cure — et d'etat que par le gendarme» — религія доступна только въ образ? священника, а государство — въ образ? жандарма.

Всл?дствіе коренного заблужденія разума, не оц?нившаго того значенія, какое им?ли насл?дственные предразсудки, онъ ополчился противъ преданія съ т?мъ, чтобы ниспровергнуть его владычество и зам?нить царство лжи — царствомъ истины. Эта ошибка разума проистекала изъ салоннаго характера французскаго общества и его образованія.

Въ этой мысли заключается исходная точка критики, которой Тэнъ подвергаетъ умственное движеніе XVIII в., м?рило, опред?ляющее его отношеніе къ столь прославленнымъ литературнымъ д?ятелямъ этой эпохи. Описывая войну разума противъ преданія, Тэнъ сл?дуетъ общепринятому разд?ленію умственнаго движенія XVIII в?ка на два періода, или, какъ выражается онъ, на дв? философскія экспедиціи. Направленіе перваго похода, вождемъ котораго былъ Вольтеръ, Тэнъ характеризуетъ т?мъ, что преданіямъ и предразсудкамъ французовъ писатели стали противопоставлять преданія и предразсудки другихъ странъ и временъ, всл?дствіе чего вс? эти преданія утрачивали свои часы; древнія учрежденія лишались своего божественнаго характера, представлялись д?ломъ челов?ка, плодомъ времени, результатомъ условнаго соглашенія. Скептицизмъ началъ проникать черезъ вс? бреши. «Но анализъ, разлагавшій религіозныя системы, политическія учрежденія и гражданскіе законы, другъ другу противоречившіе, не сводилъ ихъ къ нулю; въ основаніи положительныхъ религій, которыя разумъ считалъ ложными, онъ находилъ естественную религію, которую признавалъ истинной; подъ оболочкою законодательныхъ системъ разумъ признавалъ общій естественный законъ, начертанный въ сердц? людей и подразумеваемый разнообразными сводами законовъ.

На дн? реторты, разлагавшей религію и общественныя учрежденія, всегда оставался изв?стный осадокъ (residu). Въ первомъ случа? въ осадк? оказывалась истина; во второмъ — справедливость. Таковъ небольшой, но драгоц?нный остатокъ (reliquat) какъ бы слитокъ золота, сохраняемый преданіемъ и очищенный разумомъ — осадокъ, который, мало-помалу освободившись отъ всякой прим?си, одинъ долженъ былъ собою представлять сущность религіи и вс? нити, связывающія общество».

Вторая экспедиція состояла изъ двухъ армій; первую составляли энциклопедисты. Для характеристики ихъ теорій Тэнъ выставляетъ на видъ, въ чемъ они отступили отъ идей Вольтера. Деизмъ стараго вождя они относятъ теперь также къ числу предразсудковъ. Представленіе Вольтера о мір?, какъ о механизм?, который заставляетъ предполагать механика, зам?няется у нихъ представленіемъ о в?чной матеріи, находящейся въ в?чномъ движеніи. Не разумъ организуетъ матерію, а матерія производитъ изъ себя разумъ. Отсюда новое объясненіе естественнаго закона. Источникъ его самъ челов?къ, но челов?къ, какимъ онъ представляется глазамъ натуралиста, т. е. организованное т?ло, животное съ его нуждами и страстями. Совпадая съ естественнымъ закономъ, эти страсти не только не искоренимы, но и вполн? законны. Отсюда сл?дуетъ ниспроверженіе посл?днихъ предразсудковъ. «Стыдливость», восклицаетъ Дидеро, «подобно одежд? — есть изобр?теніе челов?ка и условное чувство». Парадоксы Дидеро, зам?чаетъ Тэнъ, по крайней м?р?, обезвреживаются (ont des correctifs) т?мъ, что, описывая нравы, онъ задается ц?лью моралиста, что подъ вліяніемъ своей благородной натуры онъ в?рно расц?ниваетъ и по достоинству распред?ляетъ различныя влеченія челов?ческаго сердца, и что, опред?ляя первобытныя побужденія души, онъ рядомъ съ эгоизмомъ отводитъ особое и бол?е почетное м?сто состраданію, милосердію и безразсчетному самоотверженію и самопожертвованію. Но посл? него являются другіе, холодные и ограниченные люди, которые посредствомъ математическаго метода идеологовъ конструируютъ нравственность въ дух? Гоббса, полагая въ основаніе ея одно только побужденіе, самое простое и осязательное, грубое, почти механическое — инстинктивное стремленіе, заставляющее животное искать наслажденія и изб?гать боли. Доброд?тель — ничто иное, какъ предусмотрительный эгоизмъ, Итакъ, возвращеніе къ естественному закону, т. е. къ природ?, и уничтоженіе общества — вотъ военный кличъ, провозглашаемый вс?мъ полчищемъ энциклопедистовъ. Такой же кличъ раздается съ другой стороны — изъ лагеря Руссо и соціалистовъ.

Характеристика Руссо, къ которой Тэнъ возвращается н?сколько разъ, представляетъ одну изъ самыхъ удачныхъ главъ разсматриваемаго сочиненія. Эта характеристика, по нашему мн?нію, потому такъ удалась Тэну, что онъ лучше, ч?мъ кто-либо, сум?лъ схватить т?сную связь между личными качествами и недостатками Руссо и его ученіемъ. Руссо также отстаивалъ права естественнаго челов?ка и естественный законъ. Но всл?дствіе громаднаго самолюбія и чудовищнаго эгоизма онъ бралъ свой идеалъ естественнаго челов?ка не изъ дикаго состоянія, а изъ самого себя. Около этого центра вновь созидается спиритуалистическое воззр?ніе на челов?ка. Такое благородное созданіе не можетъ быть механическимъ результатомъ различныхъ физическихъ органовъ.

Въ челов?к? есть н?что бол?е, ч?мъ одна матерія; его духовная жизнь слагается не изъ однихъ чувственныхъ ощущеній; челов?къ стоитъ выше животнаго; въ немъ есть свободная воля, сл?довательно, самобытный принципъ или душа, отличная отъ т?ла и способная пережить т?ло. Эта душа повинуется внутреннему голосу, т. е. сов?сти. Но если челов?къ, какъ его понимаетъ Руссо, вышелъ совершеннымъ изъ рукъ Творца, то онъ пересталъ быть таковымъ по вин? общества. Отсюда борьба противъ этого общества, еще бол?е ожесточенная, ч?мъ прежде. До Руссо общественныя и политическія учрежденія казались только неудобными и несогласными съ требованіями разума; теперь же они представляются несправедливыми и развращающими; прежде они возстановляли противъ себя разсудокъ и страсти, — теперь, кром? того, они возмущаютъ сов?сть и гордость. Отсюда гн?въ и серьезный, желчный тонъ, который заступаетъ м?сто прежней насм?шки. Но характеръ борьбы изм?няется еще всл?дствіе другой причины. Какъ и н?которые другіе литераторы XVIII в., Руссо вышелъ изъ простого народа; но онъ, кром? того, въ душ? плебей; ему неловко въ салон?, онъ не можетъ привыкнуть къ благовоспитанному обществу; отсюда его вражда ко всему, что украшаетъ это общество, къ наук?, искусству, театру, къ цивилизаціи вообще. Но если цивилизація дурна, то общество еще хуже, и два основанія его — собственность и власть, — ничто иное, какъ насиліе.

«Изъ-за теоріи сквозитъ личное чувство, раздраженіе плебея, б?днаго и озлобленнаго, который при своемъ вход? въ св?тъ, нашелъ вс? м?ста занятыми и не могъ себ? завоевать положенія въ обществ?; который отм?чаетъ въ своихъ «Признаніяхъ» (Confessions) день, когда онъ пересталъ страдать отъ голода, — за неим?ніемъ лучшаго живетъ со служанкой и отдаетъ своихъ пятерыхъ д?тей въ воспитательный домъ; который по очереди то лакей, то приказчикъ, бродяга, учитель или переписчикъ, в?чно на-сторож? и в?чно принужденъ приб?гать къ разнымъ уловкамъ для сохраненія своей независимости, возмущенный контрастомъ своего положенія и того, что онъ чувствуетъ въ душ?, отд?лывающійся отъ чувства зависти лишь съ помощью злословія и сохраняющій въ глубин? души старую горечь «противъ богатыхъ и счастливыхъ этого міра, какъ будто они богаты и счастливы на его счетъ и какъ будто ихъ мнимое счастье было похищено у него" (Emile).

Тэнъ въ своемъ очерк? французской литературы остановился на Руссо, объявивъ, что не стоитъ знакомиться съ его посл?дователями, съ этими enfants perdus du parti, какъ онъ ихъ называетъ. Вс? эти разнообразныя нападенія на современное общество, говоритъ онъ, приводятъ къ одной ц?ли — къ ниспроверженію вс?хъ основъ существующаго порядка. А за этимъ ниспроверженіемъ наступитъ, по мн?нію людей XVIII в?ка, царство разума, новый милленіумъ; и разуму, разрушившему старый порядокъ, предоставится созиданіе новаго.

Описавъ на основаніи «Общественнаго Договора» теорію построенія новаго государства, которую потомъ во время революціи вздумали осуществить на практик?, Тэнъ противополагаетъ этой теоріи свой собственный взглядъ на общество и государство. Онъ находитъ, что существенная ошибка политическихъ теоретиковъ XVIII в. заключалась въ ихъ уб?жденіи, что разумъ одинаково присущъ вс?мъ людямъ и что это равном?рное распред?леніе общаго разума можетъ быть принято за основной политическій принципъ. Съ помощью физіологіи и психологіи Тэнъ опровергаетъ это положеніе. Физіологія показываетъ, что то, что мы называемъ въ челов?к? разумомъ, есть только состояніе изв?стнаго непрочнаго равнов?сія, которое зависитъ отъ не мен?е непрочнаго состоянія мозга, нервовъ, крови и желудка. «Возьмите, говоритъ Тэнъ, голодныхъ женщинъ и пьяныхъ мужчинъ около тысячи, сведите ихъ вм?ст?, пусть они разгорячатся отъ криковъ, отъ ожиданія, пусть они заразятъ другъ друга возрастающимъ возбужденіемъ, и черезъ н?сколько часовъ передъ вами будетъ толпа опасныхъ сумасшедшихъ: 1789-ый годъ это показалъ». Обращаясь къ психологіи, Тэнъ зам?чаетъ, что мельчайшее психическое явленіе, всякое ощущеніе, воспоминаніе, самое простое сужденіе — есть результатъ такой сложной механики, общій итогъ столькихъ милліоновъ независимо д?йствующихъ силъ, — что если стр?лка нашего ума стоитъ приблизительно в?рно, то это случайность чтобъ не сказать чудо. «Галлюцинація, бредъ, мономанія, которые сторожатъ у нашей двери, всегда готовы овлад?ть нами Собственно говоря, по своей природ? челов?къ близокъ къ сумасшествію, точно такъ, какъ его т?ло всегда близко бол?зненному состоянію; здоровье нашего разума, какъ и здоровье нашихъ органовъ, не бол?е, какъ чистая удача или счастливая случайность». При такой сложности психическихъ процессовъ, какъ шатокъ тотъ утонченный результатъ, который мы называемъ собственнымъ разумомъ, и какъ часто у самаго сильнаго ума подъ давленіемъ гордости, энтузіазма или догматическаго упрямства идеи мало соотв?тствуютъ д?йствіямъ! Если же такова доля лучшихъ умовъ, то что сказать о толп?, о народ?, объ умахъ вовсе не развитыхъ? — «У крестьянина, у челов?ка, занятаго съ д?тства ручной работой, не только отсутствуетъ вся с?ть высшихъ понятій, но и т? внутренніе органы, которые могли бы её сплести, не сформировались. Всл?дствіе его привычки къ св?жему воздуху и къ работ? т?ла, у него, если онъ остается въ безд?йствіи, черезъ четверть часа вниманіе ослаб?ваетъ; общія фразы д?лаютъ на него лишь впечатл?ніе неяснаго звука, умственныя соображенія, которыя должны быть ими вызваны, не могутъ совершаться; онъ начинаетъ дремать, если только какой-нибудь звучный голосъ не разбудитъ въ немъ, д?йствуя на него заразительно, инстинктовъ т?ла и крови, личныхъ страстей, глухой злобы, которые сдержаны вн?шней дисциплиной и всегда готовы разнуздаться. У полуграмотнаго, даже у челов?ка, который считаетъ себя развитымъ и читаетъ газеты, принципы ничто иное, какъ почти всегда несоотв?тствующіе его развитію гости; они превышаютъ его пониманіе; напрасно твердитъ онъ свои догматы, онъ не въ состояніи изм?рить степень ихъ значенія (portee), онъ не можетъ усмотр?ть ихъ пред?лы, онъ забываетъ объ ихъ условности или присущихъ имъ ограничу ніяхъ (restrictions), онъ ложно ихъ прим?няетъ. Эти принципы подобны химическимъ составамъ, которые остаются безвредными въ лабораторіи и въ рукахъ химика, но которые д?лаются страшно опасными на улиц?, подъ ногами прохожихъ».

Философы XVIII в?ка ошибались не только въ томъ, что считали разумъ естественною принадлежностью челов?ка, ч?мъ- то общимъ вс?мъ людямъ, — они не сознавали, что вообще въ жизни челов?ка и всего челов?чества роль разума очень ничтожна. «Явно ли то происходитъ или тайно, разумъ не бол?е, какъ удобный подчиненный, домашній адвокатъ, в?чно подкупленный, употребляемый настоящими хозяевами челов?ка для защиты ихъ д?лъ; и если они при публик? уступаютъ ему первое м?сто, то единственно ради приличія. Хозяева челов?ка это — физическій темпераментъ, т?лесныя нужды, животный инстинктъ, насл?дственные предразсудки, воображеніе, вообще какая-нибудь преобладающая страсть, большею частью личный интересъ или же интересъ семейный, сословный, или интересъ партіи. Мы впали бы въ большую ошибку, еслибъ подумали, что челов?къ добръ по своей природ?, что онъ великодушенъ, сострадателенъ или, по крайней м?р?, мягокъ, сговорчивъ и охотно подчиняется общественному интересу или интересу ближняго. Во-первыхъ, если не достов?рно, что челов?къ находится въ кровномъ родств? съ обезьяной, во всякомъ случа? несомн?нно, что по своему строенію онъ представляетъ животное очень близкое къ обезьян?, плотоядное и хищное, бывшее когда-то людо?домъ, а впосл?дствіи сд?лавшееся охотникомъ и воиномъ. Вотъ гд? основаніе кр?пко коренящихся въ немъ свир?пости, зв?рства, дикихъ, разрушительныхъ инстинктовъ, къ которымъ присоединяются, если онъ французъ, веселость, см?хъ и странная потребность выд?лывать прыжки и всякія шалости среди опустошеній (degats), которыя онъ производитъ.

Во-вторыхъ, съ перваго появленія своего челов?къ очутился голый и безпомощный на неблагодарной земл?, гд? добывать средства къ пропитанію очень трудно, гд? подъ страхомъ смерти онъ принужденъ д?лать запасы и сбереженія. Отсюда у него постоянная забота и неотвязчивая мысль, какъ бы пріобр?сти, скопить и завлад?ть; скупость и жадность, — особенно въ томъ сословіи, которое, прикр?пленное къ земл?, голодаетъ въ продолженіе шестидесяти покол?ній для того, чтобы кормить другіе классы, и постоянно протягиваетъ крючковатыя руки, чтобы захватить эту землю, на которой благодаря его труду произрастаютъ плоды. Наконецъ, бол?е тонкая умственная организація челов?ка сд?лала изъ него съ самыхъ первыхъ дней существо способное увлекаться воображеніемъ, у котораго безчисленныя мечты развиваются сами собою въ чудовищныя химеры, расширяя и увеличивая безъ всякой м?ры его опасенія, его надежды и его желанія. Отсюда у него является чрезм?рная чувствительность, внезапные приливы чувства и заразительныхъ восторговъ, порывы неудержимой страсти, эпидеміи легков?рія и подозрительности, однимъ словомъ — энтузіазмъ и паника, особенно если это французъ, т. е. челов?къ общительный и легко возбуждаемый, быстро поддающійся всякому вн?шнему толчку, лишенный того природнаго равнов?сія, которое поддерживается у его сос?дей германской или латинской расы флегматическимъ темпераментомъ и сосредоточеніемъ уединенной мысли».

Всл?дствіе непониманія д?йствительнаго челов?ка и своего заблужденія относительно роли разума въ челов?ческихъ д?лахъ, философы XVIII в?ка, по Тэну, нев?рно опред?ляли отношеніе народа къ правительству. Во имя верховенства народа они отнимали у правительства всякій авторитетъ, всякую прерогативу, всякую иниціативу, всякую силу и прочность. Правительство, по ихъ мн?нію, ничто иное, какъ приказчикъ, какъ слуга народа. Противъ правительства и его органовъ должны быть приняты вс? м?ры предосторожности, должно быть вызвано всеобщее недов?ріе. Такой точк? зр?нія Тэнъ противополагаетъ свою собственную правительственную теорію. «Такъ какъ жизнью челов?ка управляютъ грубыя страсти, которыя стихаютъ въ мирное время, подобно тому, какъ волны потока, сдерживаемыя плотиной, протекаютъ тихо, то главная забота должна заключаться въ томъ, чтобы противопоставить страстямъ равную имъ по сил? сдержку, т?мъ бол?е суровую, ч?мъ грозн?е эти страсти, даже деспотическую въ случа? нужды. Для того, чтобы направить и ограничить удары этой сдерживающей силы, употребляютъ разные механизмы, какъ-то: конституціи, разд?леніе властей, своды законовъ, суды, легальныя формы. Но за вс?ми этими колесами всегда видна главная пружина, самое д?йствительное орудіе, а именно, жандармъ, вооруженный противъ дикаря, разбойника и сумасшедшаго, таящагося въ каждомъ изъ насъ, дремлющаго или скованнаго, но всегда живого въ тайник? нашего сердца».