Чтение онлайн

Согласно съ этимъ Кондильякъ объявляетъ, что можно разобраться въ составныхъ элементахъ нашей мысли путемъ, аналогическимъ тройному правилу. Къ чему это повело, объ этомъ можно судить но тому, что, по свид?тельству Кондорсе, политики угораздились вывести вс? права челов?ка изъ простой истины, что челов?къ существо чувствительное, способное разсуждать и усвоивать себ? нравственныя истины. А Сіезъ выдаетъ политику за науку, которую онъ усвоилъ себ? сразу, однимъ напряженіемъ своего ума, на подобіе тому, какъ Декартъ изобр?лъ аналитическую геометрію.

Результатомъ этого метода, этого приложенія отвлеченнаго мышленія къ положительнымъ знаніямъ, добытымъ естественными науками — было зарожденіе революціонной доктрины. Она была принята, какъ откровеніе, и въ силу этого выступила съ притязаніемъ на владычество міромъ. Превосходно формулируетъ Тэнъ эту революціонную доктрину. Приближаясь къ 1789 году, люди стали в?рить въ наступленіе «в?ка просв?щенія», «эпохи разума»; что передъ этимъ родъ челов?ческій находился въ д?тств?, теперь онъ достигъ совершеннол?тія. Наконецъ на св?т? объявилась истина и въ первый разъ наступитъ ея царство на земл?. Ея право безусловно, ибо она есть истина. Она должна властвовать надъ вс?ми, ибо во всей природ? она универсальна. Этими двумя догмами своими философія XVIII в?ка уподобляется религіи, пуританизму XVII в?ка, магометанству VII в?ка. Передъ нами тотъ же порывъ в?ры, надежды и энтузіазма, тотъ же духъ пропаганды и властолюбія, та же несговорчивость и та же нетерпимость, то же честолюбіе пересоздать челов?ка и перед?лать всю жизнь челов?ческую по модели, напередъ установленной. У новой доктрины свои учителя, свои догмы, свой народный катехизисъ, свои фанатики, свои инквизиторы, свои мученики. Новая доктрина поднимаетъ свой голосъ такъ же высоко, какъ предшествующія ей религіи въ качеств? законной владычицы, которой диктатура принадлежитъ по рожденію и сопротивляться которой преступленіе или безуміе. Но она отличается отъ нихъ т?мъ, что налагаетъ свое иго не во имя Бога, а во имя разума.

* * *

Таковъ революціонный духъ и его доктрина. Но историку XVIII в?ка недостаточно охарактеризовать господствовавшую доктрину и указать на ея заблужденія: ему нужно объяснить, почему она им?ла такой усп?хъ въ обществ?. Эту задачу Тэнъ исполняетъ въ четвертой книг?, гд? онъ разсматриваетъ распространеніе доктрины въ литератур?, среди аристократіи и, наконецъ, среди буржуазіи или третьяго сословія.

При этомъ изсл?дованіи Тэномъ опять устанавливается т?сная связь между общественнымъ строемъ французскаго народа и его духовнымъ настроеніемъ; опять выставляется на видъ роль салоновъ. Онъ показываетъ, какъ, благодаря господству св?тскаго общества, философы пишутъ исключительно для него, какъ они въ виду этой ц?ли вырабатываютъ популярный методъ изложенія и придаютъ своимъ сочиненіямъ ту пикантность и веселость, которыя составляютъ отличительную черту французской литературы XVIIІ-аго в?ка. Эти свойства литературныхъ произведеній обезпечиваютъ имъ в?рный усп?хъ среди св?тскаго общества, а авторамъ доставляютъ доступъ въ салоны, которые всл?дствіе этого еще бол?е подчиняются вліянію литературы.

Но всего этого недостаточно для того, чтобы объяснить усп?хъ самой доктрины, распространяемой философами среди привилегированныхъ классовъ. Въ Англіи подобныя идеи были также н?которое время очень популярны среди высшаго общества, но посл?днее очень скоро отвернулось отъ нихъ. Англійская аристократія, — говоритъ Тэнъ, — стала консервативной по тому, что была практически занята. Французская аристократія увлеклась новыми идеями, потому что была оторвана правительствомъ отъ соотв?тствующей ей практической д?ятельности; скептическая философія была необходима въ салонахъ потому, что безъ нея бес?да была бы вялая и безцв?тная. Къ скептицизму скоро присоединилось фрондёрство, которое всегда развивается тамъ, гд? обществу приходится оставаться безучастнымъ зрителемъ правительственныхъ д?йствій.

Удачно подобранными фактами и цитатами изъ литературы XVIII в?ка Тэнъ набрасываетъ наглядную картину постепенно развивавшейся оппозиціи среди французской аристократіи въ области религіи и въ области политической.

Двумя сторонами своей доктрины Руссо сталъ для этой молодежи носителемъ революціонной заразы — своимъ ученіемъ о челов?к? и обществ? и своей политической доктриной. Пропов?дуя, что челов?къ вышелъ чистъ и непороченъ изъ рукъ природы, и что челов?къ былъ бы счастливъ, если бы не покинулъ естественнаго состоянія, такъ какъ все зло происходило отъ общества, Руссо призывалъ общество къ саморазрушенію и внушилъ ему софизмъ, что его разрушеніе необходимо и достаточно для всеобщаго благоденствія. Но на ряду съ этой анархической доктриной Руссо выставилъ политическую программу, которая стала обильнымъ источникомъ революціоннаго деспотизма. Эту программу представляетъ «Общественный договоръ» Руссо. Какъ изв?стно, Руссо признавалъ нормальнымъ лишь такое государство, которое основано на взаимномъ договор? вступившихъ въ него членовъ, въ силу котораго всякій вступившій отдаетъ себя безусловно во власть государства съ т?мъ, чтобы быть въ равной съ другими дол? участникомъ въ государственной власти. Съ сокрушающей логикой Тэнъ выводитъ посл?дствія этого политическаго софизма.

Въ тотъ моментъ, когда я, вступая въ общество, ничего не оставляю за собою, — я этимъ самымъ отрекаюсь отъ своего имущества, отъ своихъ д?тей, отъ своей церкви, отъ своихъ уб?жденій. Я перестаю быть собственникомъ, отцомъ, христіаниномъ, философомъ. Вм?сто меня во вс? эти функціи вступаетъ государство. На м?сто моей воли становится общественная воля, т. е. въ теоріи изм?нчивый произволъ большинства, подсчитаннаго поголовно, фактически же суровый произволъ собранія, партіи, личности, обладающей общественною властію. — На основаніи этого принципа безуміе превзойдетъ вс? пред?лы. Уже въ первый годъ Грегуаръ говоритъ съ трибуны Учредительнаго собранія: «Мы могли бы, если бы захот?ли, изм?нить религію, но мы этого не хотимъ». Немного поздн?е, этого захотятъ, это сд?лаютъ, введутъ религію д’Ольбаха, зат?мъ религію Руссо и дерзнутъ пойти еще дальше. Во имя разума, который олицетворяется и истолковывается однимъ лишь государствомъ, начнутъ разд?лывать и перед?лывать сообразно съ разумомъ и съ однимъ только разумомъ вс? обычаи, обряды, праздники, костюмы, эру, календарь, в?съ, м?ры, названія временъ года, м?сяцевъ, дней, м?стъ, памятниковъ, собственныя и фамильныя имена, формы в?жливости, тонъ р?чей, способъ кланяться и встр?чаться, разговаривать и писать до такой степени, что французъ, какъ н?когда пуританинъ и квакеръ, преобразованный въ самомъ своемъ существ?, будетъ проявлять въ мельчайшихъ д?йствіяхъ и вн?шностяхъ господство всемощнаго принципа, его переродившаго и неподатливой логики, которые имъ управляютъ. Это будетъ завершеніемъ и полнымъ торжествомъ классическаго разума. Водворившись въ узкихъ мозгахъ, неспособныхъ совм?стить одновременно двухъ идей, этотъ разумъ превратится въ холодную и б?шеную мономанію, ожесточенно устремленную къ уничтоженію прошлаго, которое оно ненавидитъ, и къ установленію милленіума, за которымъ гонится, и все это во имя воображаемаго договора, анархическаго и вм?ст? съ т?мъ деспотическаго, который разнуздываетъ бунтъ и оправдываетъ диктатуру, который походитъ то на вакханалію умалишенныхъ, то на монастырь спартанцевъ; м?сто челов?ка живого, прочнаго, постепенно образованнаго исторіей, занимаетъ импровизованный автоматъ, который самъ разрушится, какъ только вн?шняя и механическая сила, его выставившая, перестанетъ его поддерживать».

Немудрено, что, воспринявъ это ученіе, вліятельный классъ адвокатовъ и стряпчихъ, къ которымъ принадлежали и нотаріусы, им?вшіе свои конторы не только въ городахъ, но и въ м?стечкахъ, перешли на сторону революціи задолго до ея офиціальнаго провозглашенія. Еще въ 1733 году парижскій адвокатъ Барбье отм?чаетъ въ своемъ дневник?, что «ни отецъ его ни онъ никогда не принимали участія во вс?хъ этихъ шумныхъ демонстраціяхъ» и прибавляетъ, что, по его мн?нію, «нужно съ честью исполнять свою обязанность, не вм?шиваясь въ государственныя д?ла, относительно которыхъ не им?ешь ни власти ни полномочіи».

Но паденіе правительственнаго авторитета и громадный усп?хъ Руссо — эти два одновременныхъ событія произвели полный переворотъ въ настроеніи третьяго штата. Во время путешествія Артура Юнга по Франціи вся провинція мечтаетъ о химерическихъ переворотахъ. Когда Юнгъ, чтобы себ? выяснить ихъ пожеланія, начинаетъ предлагать своимъ собес?дникамъ въ прим?ръ англійскую конституцію, они улыбаются; «этого имъ слишкомъ мало; она предоставляетъ недостаточно свободы, а главное — она не сообразна съ принципами».

Конечно не одна эта доктрина вызвала революцію.

Самъ Тэнъ на это указываетъ, зам?чая, что философія XVIII в?ка зародилась въ Англіи и с?мена ея были перенесены во Францію, но на своей родин? эта философія не нашла благопріятной почвы для своего развитія, во Франціи же роскошно разрослась. И не одинъ «классическій духъ» былъ причиной революціи. Были и другія причины, ей сод?йствовавшія. Самъ Тэнъ указываетъ хотя и мимоходомъ, поглощенный своей главной задачей, на разладъ Парижскаго парламента со дворомъ, постоянно возобновлявшійся, какъ на одну изъ минъ, обусловливавшихъ окончательный общій взрывъ. Разладъ этотъ вызывался расколомъ въ французской церкви, ссорой между партіей іезуитской и янсенистами. Посл?дніе, строгіе моралисты, осуждали моральныя поблажки, допускавшіяся іезуитскими духовниками — ихъ «пробабилизмъ» въ этик?. Въ то же время янсенисты были горячими приверженцами «свободы галликанской церкви», т. е. н?которой независимости національной французской церкви отъ папы, іезуиты же были приверженцами папской власти, ультрамонтанства. Дворъ находился подъ вліяніемъ іезуитовъ, Парижскій парламентъ стоялъ на сторон? янсенистовъ и принималъ подчасъ крутыя м?ры противъ высшаго духовенства, пресл?довавшаго янсенистскихъ священниковъ — м?ры, которыя кассировались правительствомъ. Населеніе Парижа также стояло на сторон? янсенистовъ и парламента и въ теченіе всей первой половины XVIII в?ка янсенистскій вопросъ былъ источникомъ смутъ и революціоннаго духа для парижскаго населенія{16}.

Но разладъ между Парламентомъ и Дворомъ, т. е. правительствомъ, им?лъ еще другой, бол?е общій источникъ, о которомъ Тэнъ не упоминаетъ. При феодальной монархіи Парижскій парламентъ былъ судебнымъ, административнымъ и законодательнымъ учрежденіемъ и въ теоріи и въ своихъ притязаніяхъ сохранилъ это значеніе до конца XVIII в?ка. По новая, абсолютная монархія, установившаяся со времени Ришелье, ввела новую, охватившую всю провинцію, централизованную администрацію черезъ интендантовъ, не подчиненную Парламенту. Отсюда множество столкновеній и неудовольствій со стороны Парламента. А по м?р? развитія администраціи и нуждъ государства усложнялась и учащалась законодательная д?ятельность монархическаго правительства. На Парламент? лежала обязанность объявленія (регистраціи) новыхъ законовъ, связанная съ правомъ до регистраціи представлять королю свои соображенія или возраженія по поводу новаго закона. Въ XVII в?к? Парижскій парламентъ, а за нимъ и провинціальные, сталъ пользоваться этимъ для присвоенія себ? какъ бы права законодательнаго veto. Отсюда частыя и ожесточенныя столкновенія, которыя даже привели при Людовик? XV къ временному упраздненію Парламента. Въ борьб? съ правительствомъ парламенты пытались между собою сближаться, образовать какъ бы одно общее законодательное учрежденіе, н?что въ род? общаго представительства, взам?нъ не собиравшихся Генеральныхъ штатовъ. Ученіе янсенистовъ, что соборъ выше папы, усвоенное частью французской магистратуры, повліяло въ этихъ кругахъ и на политическія представленія и сод?йствовало распространенію идеи, что воля народа или его представительства должна им?ть преобладающее значеніе въ государств?.

Идея народовластія не была новостью для французовъ XVIII в?ка. Съ ней издавна были знакомы французскіе легисты. На этомъ понятіи римскіе юристы основывали императорскую власть и съ римскимъ правомъ оно вошло въ политическое сознаніе вс?хъ европейскихъ народовъ. Среднев?ковые богословы строили на немъ свое объясненіе происхожденія государства и пользовались имъ, чтобы доказывать превосходство церкви, по ея происхожденію, надъ государствомъ. Эпоха реформаціи снова выдвинула на первый планъ это понятіе. Французскіе гугеноты, жестоко пресл?дуемые королями, усвоили его себ?, подъ вліяніемъ Женевы придали ему республиканскій смыслъ и выставили изъ своей среды ц?лый рядъ монархомаховъ, т. е. противниковъ королевской власти. Зам?чательно, что и многіе католическіе публицисты, въ особенности іезуиты, для борьбы съ еретическими королями развивали идею народовластія въ республиканскомъ смысл?. Во всякомъ случа? это понятіе въ его среднев?ковомъ толкованіи держалось въ французскихъ церковныхъ школахъ до конца XVIII в?ка. Такимъ образомъ отживавшее среднев?ковое представленіе о происхожденіи государственной власти дожило до появленія на св?тъ «Общественнаго договора», который сд?лалъ понятіе о народовластіи въ самомъ радикальномъ его смысл? популярн?йшей идеей Франціи.