Чтение онлайн

Вертолет лежал на боку носом вперед, обтекатель кабины был в воде. Поверхность скалы, на которой лежала машина, под большим углом, почти вертикально, уходила в воду. Меня при ударе швырнуло под приборную панель. Я был слишком ошеломлен, слишком слаб, чтобы предпринять какие-либо реальные усилия, чтобы добраться до двери, которая оказалась вверху надо мной. Холодная вода текла сквозь разбитые стекла, заливая кабину. Какое-то мгновение стояла мертвая тишина. Лишь шум воды, вливавшейся в пробоины. Затем пулемет заработал снова. Пули безжалостно дырявили вертолет. Два раза я почувствовал, как они чиркнули совсем рядом, и постарался спрятаться от них в холодной воде. Потом, вероятно, вследствие смещения центра тяжести от влившейся в пробоины воды, а также от ударов пуль вертолет скользнул по наклонной поверхности скалы в воду и двигался так, пока не уткнулся носом в морское дно.

Одно из самых глупых, но, тем не менее, весьма распространенных утверждений — смерть в воде тихая, мирная и довольно приятная. Ерунда! Умирать подобным образом страшно. Знаю, потому что испытал это удовольствие на собственной шкуре. Чувство такое, будто голову заполнили сжатым воздухом. Мои глаза и уши невыносимо болели. Нос, рот и желудок были полны соленой морской воды, а в клокочущие легкие словно вливали бензин, оставалось только ждать, чтобы кто-нибудь поднес к нему спичку. Может быть, если бы я открыл рот, и, чтобы избавиться от страшной боли в легких, сделал последний в своей жизни глоток, то конец наступил бы легко, мирно и приятно. Но поверить в это трудно.

Проклятую дверь заклинило. При тех метаморфозах, которые претерпела машина, сперва грохнувшись на риф, а потом съехав в море, это было неудивительно. Я толкал дверь плечом, тянул к себе, бил по ней кулаками, но она не подавалась. Кровь бухала у меня в ушах. Грудь сдавило, словно горячим обручем. Он сжимал мне ребра и легкие, видимо пытаясь выдавить из меня всю жизнь до капли. Я уперся ногами в приборную доску, схватился обеими руками за ручку двери и начал трясти ее с такой силой, на какую способен человек, знающий, что смерть близка. Дверная ручка оторвалась. Вертолет, лежа на боку, упираясь носом в дно, находился почти в вертикальном положении и я, чисто инстинктивно, устремился через спинку кресла вверх в хвостовую часть фюзеляжа. И тут мои легкие больше не выдержали. Смерть не могла быть страшнее этой агонии и я сделал один большой судорожный вдох, последний вдох в моей жизни. Но в мои легкие ворвалась не вода, они наполнились воздухом. Ядовитым воздухом, насыщенным парами бензина и масла, но все же это был воздух. В хвостовой части фюзеляжа на мое счастье образовалась воздушная пробка. Это был не острый, насыщенный солью воздух Западных островов, не пропитанный вином воздух Эгейского моря, не пропитанный запахом сосен воздух Норвегии или искрящийся шампанским воздух высокогорных Альп. Все, чем я дышал до этого, и все они, вместе взятые, были жидкой и безвкусной заменой этой чудесной смеси азота, кислорода, бензина и масла, которая собралась в неповрежденной задней части фюзеляжа вертолета, единственной части, которая не была изрешечена пулеметными пулями

Я сделал полдюжины глубоких вдохов-выдохов, чтобы унять огонь в легких, рев, шипение и головокружение в голове. Потом руками, попытался определить, на какое время мне хватит воздуха. Выходило, минут на пятнадцать.

Я вспомнил о дверях, через которые вертолет покидали те четырнадцать десантников, которых он перевозил. На одной из них машина сейчас лежит. А вторая, может быть, удастся ее открыть? Сделав глубокий вдох, я нырнул. Дверь обнаружилась быстро. Не дверь, а открытый ее проем. — Удар, который заклинил дверь пилота, эту дверь просто откатил в сторону. Вынырнув, я позволил себе несколько раз глубоко вдохнуть-выдохнуть. На этот раз этот сжатый воздух не показался таким уж вкусным.

Убедившись, что смогу покинуть вертолет в любое время, я прекратил суетиться. Наверняка наверху меня ждут парни с автоматами. Если говорить о качестве проделанной ими работы, то ее можно охарактеризовать одним словом: добротная. Эти парни все доводили до конца, недоделок не оставляли. Сюда они могли прибыть только на судне, и следовательно, оно находится где-то поблизости. А за время, пока я был под водой, оно, должно быть, подошло еще ближе и встало над тем местом, где вертолет погрузился в воду. Я был убежден, что команда судна не сидит в кают-компании со стаканами виски, отмечая успех, а, наверняка, с оружием в руках освещает воду прожекторами, чтобы убедиться, что никто не вынырнул на поверхность.

Интересно, что я расскажу Дядюшке Артуру, если когда-нибудь вернусь на «Файркрест»? «Нантсвилл» я потерял, я был виноват в смерти Бейкера и Дельмонта. Настоящая причина появления «Файркреста» в этих водах стала известна неизвестному врагу — если это и не было очевидно после того, как фальшивые таможенники разбили наш передатчик, то, теперь это стало совершенно ясно — теперь, когда погиб старший лейтенанта Уильямса и вертолет, принадлежащий военно-морскому флоту. Из сорока восьми часов, данных мне Дядюшкой Артуром, осталось двенадцать, да и тех мне не видать, когда я доложу шефу о случившемся. Дядюшка Артур выгонит меня со службы, с такими характеристиками, что меня не примут даже в самый захудалый отель на должность детектива. Но все это ерунда. Меня волновала не моя дальнейшая судьба, а то, что Дядюшка Артур без моей помощи не сможет соответствующим образом рассчитаться за смерть Бейкера, Дельмонта и старшего лейтенанта Уильямса. Ни один букмекер в стране не сделает ставку даже один к тысячи, что это Дядюшке удастся.

Я задал себе вопрос: сколько времени будут выжидать люди наверху? В том, что они будут ждать, я был уверен на сто процентов. Внезапно меня охватила паника, не имеющая ничего общего ни с постоянно ухудшающимся качеством воздуха, ни с уменьшением его количества. У меня было его достаточно, чтобы продержаться еще по-крайней мере минут десять. Нет, дело было не в этом. Просто я вспомнил цифры мне известные, ведь я когда-то работал в фирме специализирующейся по подъему затонувших судов.

Если человек пробудет под водой десять минут на глубине тридцать метров, то при подъеме на поверхность он должен на полпути задержаться на шесть минут, или подниматься с такой скоростью, чтобы весь путь занял не менее этих шести минут. Если этого не сделать, то растворенный в его крови азот вскипает и человек, в лучшем случае, остается на всю жизнь калекой. Существуют специальные таблицы декомпрессии, регламентирующие процесс подъема. Какие шесть минут остановки? Ведь я без акваланга.

Я стал судорожно подсчитывать время, проведенное мной под водой. Выходило, что я пробыл под водой в общей сложности уже около десяти минут. А на какой глубине лежит вертолет? Это был вопрос жизни и смерти. Если эта глубина превышает тридцать метров, то мне кранты. Я представил все прелести кессонной болезни, и мне стало как-то безразлично, ждут меня люди с автоматами или нет, в любом случае, чем дольше я нахожусь, тем большая вероятность возникновения этой болезни. Сделав самый глубокий вдох, на какой только был способен, потом выдох и снова вдох, стараясь заполнить все клеточки легких кислородом, я нырнул, выбрался из вертолета через проем двери и устремился к поверхности.

Я всплывал не торопясь, каждые несколько секунд выпуская изо рта немного воздуха, ровно столько, чтобы ослабить давление в легких и поглядывая наверх, но вода надо мной была черна как чернила и не было видно ни малейшего проблеска света. А потом, совершенно внезапно, за какое-то мгновение до того, как полностью вышел запас воздуха и возникла боль в легких, вода стала еще чернее, а моя голова наткнулась на что-то твердое. Я схватился за это руками и вынырнул, глубоко вдохнув холодный, соленый и такой вкусный воздух. Правда, я со страхом ожидал начала страшных судорог, но они не появились. Значит, вертолет лежал на глубине меньшей, чем восемнадцать метров.

За последние десять минут мой рассудок явно помутился — я долго не мог сообразить, за что держусь и что вижу перед собой. Это оказался руль какого-то суденышка и две бледно-фосфоресцирующие струи воды, от двух медленно вращающихся винтов в полуметре от моей головы. Я вынырнул как раз под судном. Мне действительно повезло. С таким же успехом я мог наткнуться на винты, и мне бы просто снесло голову. А если бы человеку, сидевшему за рулем, вздумалось дать задний ход, меня бы спокойно затянуло под лопасти, и после этого я бы стал выглядеть так, словно меня пропустили через мясорубку. Но я и так слишком много пережил в последние минуты, чтобы бояться всех этих если.

Повернув голову налево я увидел риф, на который с палубы судна были направлены два прожектора. Риф находился приблизительно в метрах сорока. Видимо на него и упал вертолет. Двигатели работали на малых оборотах, только чтобы удерживать судно на месте, компенсируя воздействие ветра и течения. Прожектора освещали также темную воду между судном и рифом. Естественно, с того места, где я находился, невозможно было ни разглядеть никого на палубе, ни рассмотреть само судно. Но я и так знал, что эти гады на палубе выжидали и наблюдали, сняв оружие с предохранителей. Я вытащил из ножен на шее нож и вырезал глубокую зарубку на задней кромке пера руля. — Это возможно пригодится в дальнейшем. А потом я услышал голоса. Голоса четырех человек. Знакомые голоса. Я их запомнил на всю жизнь.