Чтение онлайн

Нагель перешелъ вс границы. Онъ нашелъ поводъ обрушиться и на Виктора Гюго; впрочемъ, и всхъ великихъ писателей міра, онъ ршилъ послать къ чорту! Да, просто-на-просто послать къ чорту! Нельзя ли ему выступить съ однимъ, единственнымъ образчикомъ пустой и трескучей поэзіи Гюго? Ну, внимайте: "Да, будетъ сталь твоя такъ же остра, какъ и твое послднее нтъ!" Да, какъ вамъ это нравится? не чудно ли это звучитъ? Что скажетъ объ этомъ господинъ Грогардъ?

При этомъ Нагель остановилъ на Минутт проницательный взглядъ. Онъ продолжалъ пристально смотрть на него и еще разъ повторилъ, не сводя глазъ съ Минутты, эту строчку Виктора Гюго. Минутта не отвчалъ; голубые глаза его страшно широко открылись, и онъ въ смущеніи отпилъ большой глотокъ изъ своего стакана.

— Да, вдь этотъ стихъ вовсе не такъ ужъ невозможенъ, — обратился къ нему студентъ.

Нагель снова заговорилъ:- Такъ? Значить, не такъ ужъ невозможенъ? При всемъ томъ, какъ ни скверно я его продекламировалъ, онъ все же оказываетъ свое дйствіе? Вотъ, поди жъ ты! Нтъ, въ такомъ случа ему слдовало бы произнести его иначе! Ему, собственно говоря, слдовало бы встать, помститься у двери и оттуда изрыгнуть эту драгоцнную поэзію поверхъ головъ всхъ присутствующихъ. Да, для того, чтобы представить Виктора Гюго въ его настоящемъ вид, его слдуетъ читать большимъ, сочно жующимъ ртомъ, иначе духъ его, такъ сказать, испаряется изъ его произведеній… Ну, да не стоитъ больше говорить о Виктор Гюго, вчная ему память! За ваше здоровье!

Они выпили.

— Вы назвали Ибсена, — продолжалъ, все еще горячась, Нагель. — Но, по его мннію, въ Норвегіи есть только одинъ писатель и это не Ибсенъ. Ннъ, только не онъ. Объ Ибсен говорятъ какъ о мыслител; но не слдуетъ ли длать маленькую разницу между популярнымъ разсужденіемъ на какую-нибудь тему и истиннымъ мышленіемъ? Говорятъ о слав Ибсена, прожужжали намъ уши его удивительной смлостью; но не слдовало ли бы установить нкоторое различіе между теоретической и практической смлостью, между безкорыстнымъ, безогляднымъ порывомъ къ возмущенію и домашнимъ, такъ сказать, кабинетнымъ бунтомъ? Одно сіяетъ въ жизни, другое ослпляетъ въ театр. Норвежскій писатель, не раздувающій самого себя и притомъ не выступающій съ булавкой вмсто копья, не былъ бы норвежскимъ писателемъ; необходимо выбрать тотъ или иной терновый кустъ и потереться о него, иначе тебя не признаютъ мужественнымъ муравьемъ. Да, смотришь на все это издали, и куда какъ занятно! Бываютъ кипучія битвы, гд проявляется мужество какъ при Наполеоновскихъ завоеваніяхъ, бываютъ и опасности и рискъ какъ на французской дуэли. Хе-хе-хе… Нтъ, человкъ, желающій произвести революцію, долженъ, приступая къ каждой вещи, быть въ состояніи, по крайней мр, держать перо голыми, а не затянутыми въ лайковыя перчатки руками; онъ не долженъ быть какимъ-то литературнымъ курьезомъ; не только литературной идеей, но подвижнымъ, дятельнымъ членомъ въ житейской сутолок. Все революціонное мужество Ибсена не подвигнетъ человка рискнуть ступить на тонкій ледъ; вся эта шумиха съ игрушечной торпедой не боле, какъ жалкая кабинетная теорія въ сравненіи съ пламеннымъ дяніемъ. Не слыхали ли когда-нибудь господа присутствующіе, какъ разрываютъ кусокъ полотна? Хе-хе-хе, весьма многозначительный шумъ!… Ну, да впрочемъ одинъ шумъ, быть можетъ, стоитъ другого, и какъ бы то ни было, мы лежимъ на брюх передъ такимъ женскимъ рукодліемъ, какъ писаніе для публики. Разумется, какъ бы все это ни было жалко, оно во всякомъ случа иметъ не меньшую цнность, чмъ вымученная нравственность Льва Толстого и вся пропаганда его бога, гнвно брызжущаго слюною. Наплевать на все это!

— На все? На все ршительно?

— Да, почти. Впрочемъ мы имемъ одного писателя, и это Бьорнсонъ въ свои лучшіе часы. Онъ нашъ единственный, вопреки всему, вопреки всмъ.

— Но разв нельзя обратить противъ Бьорнсона, вс многочисленныя обвиненія, направленныя вами на Толстого? Разв Бьорнсонъ не является также только глашатаемъ, проповдникомъ нравственности, обыкновеннымъ, скучнымъ старикомъ, писакой-профессіоналомъ и чмъ тамъ еще?

— Нтъ! — громкимъ голосомъ воскликнулъ Нагель. Онъ жестикулировалъ и защищалъ Бьорнсона горячей рчью: Бьорнсона нельзя сравнивать съ Толстымъ. Нагель объяснялъ свою горячность отчасти тмъ, что его простой агрономическій умъ долженъ спорить со всякимъ, отчасти же и тмъ, что человкъ долженъ во всемъ и всякому оказывать сопротивленіе. Во-первыхъ, Бьорнсонъ геній, чмъ Толстой не бывалъ никогда въ жизни. Онъ, Нагель, невысоко ставитъ обыкновенныхъ, великихъ и ординарныхъ геніевъ. Знаетъ Богъ, что онъ этого не длаетъ, — но и до ихъ высоты Толстой ни разу не подымался. Это ничуть не мшаетъ тому, что Толстой можетъ писать книги, которыя лучше многихъ книгъ Бьорнсона; но что же изъ этого? Хорошія книги могутъ писать и датскіе капитаны, и норвежскіе живописцы, и англійскія женщины. Во-вторыхъ, Бьорнсонъ — человкъ, высокоразвитая личность, а не разумъ. Онъ какъ тло, исполненное жизни, бушуетъ вокругъ всего нашего земного шара и занимаетъ мсто сорока человкъ. Онъ не стоитъ передъ людьми какъ большой мистическій сфинксъ; его душа подобна лсу въ бурю, онъ борется, онъ во всемъ принимаетъ участіе и великолпно, въ самомъ основаніи подрываетъ расположеніе публики. Ему en masse есть дло до всего, это властный духъ, одинъ изъ немногихъ повелителей; онъ можетъ взойти на трибуну и остановить свистъ однимъ мановеніемъ руки. У него мозгъ, въ которомъ вчно кипитъ жизнь и произрастаютъ новые ростки. Онъ одерживаетъ крупныя побды и онъ же глубоко падаетъ, но и то и другое онъ совершаетъ какъ личность, какъ духъ человческій. Бьорнсонъ — единственный писатель съ вдохновеніемъ, съ божественной искрой; сначала въ немъ слышится какъ бы жужжаніе въ пол въ лтній день, а кончается тмъ, что ничего уже не слышишь, кром него, ничего, кром него; таково выраженіе эволюціи его духа, выраженіе эволюціи генія. Въ сравненіи съ сочиненіями Бьорнсона писанія, напримръ, Ибсена являются чисто механической канцелярской работой. Въ стихахъ Ибсена въ лучшемъ случа рифма погоняетъ рифму, такъ что стихи его такъ и трещатъ. Большая часть его драмъ — просто драматическій хворостъ. Къ чему же, чортъ возьми, все это ведетъ!.. Ну, да, впрочемъ все это надо оставить въ поко: чокнемся за все сразу.

Было два часа ночи. Минутта звалъ. Сонный посл долгаго рабочаго дня, усталый и утомленный безконечными рчами Нагеля, онъ всталъ и хотлъ уйти. Когда онъ простился и уже дошелъ до двери, случилось однако нчто, заставившее его снова остановиться, маленькій, незначительный случай, которому суждено было долго спустя имть величайшее значеніе: докторъ проснулся, быстро вытянулъ руку и по близорукости своей уронилъ нсколько стакановъ; Нагель, сидвшій къ доктору ближе всхъ, былъ облитъ шампанскимъ. Онъ вскочилъ, смясь, отряхнулъ мокрую грудь и весело закричалъ: ура!

Минутта тотчасъ явился геніемъ-утшителемъ; онъ подбжалъ къ Нагелю съ полотенцемъ и съ носовымъ платкомъ и хотлъ обтереть его; особенно досталось жилету;- если бы онъ только снялъ его на минутку, то этому моментально можно было бы помочь! Но Нагель не хотлъ снимать жилета. Отъ шума проснулся и прокуроръ и тоже сталъ кричать ура, даже не зная, что именно случилось. Минутта все-таки настаивалъ на томъ, чтобы Нагель на одно мгновенье предоставилъ ему свой жилетъ; Нагель только качалъ головой. Вдругъ онъ взглянулъ на Минутту, вспомнилъ о чемъ-то, мгновенно вскочилъ, снялъ жилетъ и отдалъ ему его съ величайшей поспшностью.

— Пожалуйста, — сказалъ онъ. — Обсушите ого и оставьте его себ; да, да, вы должны его себ оставить; у васъ вдь нтъ жилета. Не длайте глупостей! Милый другъ, я отъ всего сердца хочу имъ обрадовать васъ. — Но такъ какъ Минутта все еще продолжалъ возражать, Нагель сунулъ ему жилетъ подъ мышку, открылъ дверь и дружески выпроводилъ его вонъ.

Минутта ушелъ.

Все это произошло такъ быстро, что одинъ только Ойенъ, сидвшій у двери, замтилъ это.

Въ своемъ отчаянномъ настроеніи прокуроръ предложилъ бить и прочіе стаканы. Нагель не имлъ ничего противъ этого, и вотъ четверо взрослыхъ мужчинъ занялись тмъ, что стали швырять одинъ за другимъ стаканы объ стну. Затмъ они стали пить прямо изъ бутылокъ, ревть какъ матросы и танцовать въ круговую. Пробило четыре часа, прежде чмъ эта забава пришла къ концу. Докторъ былъ совершенно пьянъ. Въ дверяхъ студентъ Ойенъ оглянулся и сказалъ Нагелю:

— Но то, что вы сказали о Толстомъ, можно примнить и въ Бьорнсону. Вы непослдовательны въ своихъ словахъ.

— Ха-ха, ха-ха! — хохоталъ докторъ, какъ бсноватый, — онъ требуетъ послдовательности… въ эту-то пору! Можете вы еще выговорить "энциклопедисты", милый человкъ? "Ассоціація идей", а? Ну, такъ идемте, давайте, я отведу васъ домой… ха-ха, въ эту-то пору!..

Дождь прекратился. Но и солнце не показывалось; однако погода была тихая и общала мягкій, пріятный день.

На слдующій день раннимъ утромъ Минутта снова появился въ гостинниц. Онъ тихо вошелъ въ комнату Нагеля, положилъ на столъ его часы, нсколько бумагъ, кончикъ карандаша и маленькую скляночку съ ядомъ, посл чего хотлъ удалиться. Но такъ какъ Нагель проснулся какъ разъ въ эту минуту, онъ принужденъ былъ объяснить причину своего прихода.

— Я пришелъ изъ-за вещей, которыя нашелъ въ карманахъ вашего жилета, — сказалъ онъ.

— Въ карманахъ жилета? Да, сто чертей, вдь и въ самомъ дл! А который часъ?

— Восемь. Но ваши часы стали, а я не хотлъ заводить ихъ.

— Такъ вы не выпили синильную кислоту?

Минутта улыбнулся и покачалъ головой. — Нтъ, — отвчалъ онъ.

— И ни на что ея не тратили? Бутылочка должна быть наполовину полна. Покажите-ка.

И Минутта показалъ, что бутылочка полна наполовину.

— Хорошо!.. Такъ теперь восемь часовъ? Значитъ, пора вставать. Я какъ разъ думалъ сейчасъ, не можете ли вы, Грогардъ, потихоньку добыть мн скрипку? Я хочу попробовать, не могу ли я выучиться. Ну, да глупости! Правду говоря я хотлъ бы купить скрипку, чтобы подарить ее одному знакомому: я хочу ее купить не для себя. Итакъ, вы должны во что бы то ни стало добыть мн скрипку, откуда бы то ни было.

Минутта общалъ приложить все свое стараніе.

— Тысячу разъ спасибо. Такъ вы, конечно, зайдете ко мн, когда вамъ будетъ удобно; дорогу вы знаете… До свиданья!

Часъ спустя Нагель былъ уже въ приходскомъ лсу. Земля была еще сыра отъ вчерашняго дождя, и солнце не очень сильно грло. Онъ слъ на камень и устремилъ острый взглядъ на дорогу. Онъ увидалъ пару знакомыхъ слдковъ на мягкомъ песк; онъ былъ почти увренъ, что это слды Дагни и что она пошла въ городъ. Онъ ждалъ ее довольно долго напрасно, наконецъ ршился пойти ей навстрчу и поднялся со своего камня.