Праздный дневник
Шрифт:
* * *
Вы больны вереницею лиц,Их обыденным светом и вздором,Звуком памяти общей, в которомЯ – одна из таких верениц.Замерзает узором стекло,Хрупок наст возле самого света,Я не ждал, к сожаленью, ответа —Что исчезло и что истекло.Мой экзамен еще впереди,Срок не узнан начала учебы…Все мы – дети несчастной Ниобы.С незапаянной розой в груди. * * *
Стеллажи, поезда, города.В бесконечности голубойНас не будет уже никогда,Даже если мы будем с тобой.Даже если в предутренний часСовершеннейший жест невзначай,Если даже из медленных глазСлезы скатятся в розничный чай.Даже если прольются дождиНа – за прошлое – купленный хлеб.И, встречая, ты больше не ждиНеизбежности наших судеб. * * *
Светлеет день, и маятник повис,И листья не шел'oхнутся в саду,Я знаю, что покой – очередной капризПривратницы моей в ее аду.Бубнит метель, и булькает зима,И в горле хрип, и слезы на глазах,Мне не сойти, наверное, с ума,Запутавшись в январских голосах.Купе. Ночник. Полночные часы.Программы файл запутан и нелеп.И где-то в небе тикают весыОднажды не случившихся судеб. * * *
Не спеши, опоздав в то, что было,В то, что сплыло легко и светло,Как же бережно вдруг и уныло,Словно в омуте ногу свело.Пейте чай, госпожа королева,Лучше с тмином и лебедой,Посадите учителя слеваИ запейте беднягу водой.А потом в позе древнего магаЧуть коснитесь фаянсовых плит…Ну а дальше – Париж или Прага,Сердце равно знобит и болит. * * *
Уползу в свою берлогу я по раненому снегу,Натащу в берлогу веток, старой рвани, полушубок,И повешу в самом центре я звезду тугую ВегуМежду медных и железных, деревянных также трубок.Пусть курсирует по венам нерастраченная влага,Пусть тепло по трубам бродит по заученному кругу,Что мне, в общем, серый заяц, спящий ночью у оврага,Наблюдающий воочью этой ночью сны и вьюгу?Хорошо б еще приснилось, но, конечно, очень тайно,Как летим мы над землею, между облаком и тьмою,И беседуем о главном, полуявно и случайно,Я – с летящим следом стулом, ты – хотелось бы – со мною.Светит месяц, снег летает, словно п'yхи из перины,Заяц медленно линяет из невидимого – в красный,А внизу, белы и р'oзны, перелески и равнины,Мир неведомый, широкий и до дна живой и ясный. * * *
Отпустили птицу – полетать в неволе,Отпустили ветер – полетать нигде,Без особой страсти, без особой боли,Может, в подземелье, может быть, в воде.Этот путь навстречу, непрямой и правый,Как он не крутился, вышел на меня,Скоро сядет месяц над моей державой,Как усталый путник сядет на коня.И легко, далече этот конь поскачет,Растворится где-то, как закат во тьме,Кто-то рассмеется, а потом заплачет,Может быть, не внешне, но вполне в уме.Милые просторы, и по пояс грива,И трава по пояс, сколько ни шагай.На краю погоста молодая ива.И под ней по пояс старый молочай. * * *
Вечный жонглер на провисшем канате,В стылой ночи, приближенной к нулю,И без шеста равновесия, кстати,Кольца летящие нервно ловлю.Жизни моей постоянное дело —Поиск колец, по канату скользя,Мысли устали, качается телоМежду «хочу» и кромешным «нельзя».Птица летит, безразлична к уроду,Высох родник и замерзла река,Падают кольца по капельке в воду,Чаще – мгновенье, и реже – века.Что же тебе в этой тусклой юдоли,Зная развязку закона кольца,В клоуна бедной замызганной роли,С гримом, давно уже смытым с лица,Так вот бессмысленно и одиноко,Так вот невидимо, здесь и везде,Двигаться молча по манию рокаК тусклой и ветхой погасшей звезде. * * *
Е. ВитковскомуЕще не на коне, уже не на кобыле,Еще не впереди, но все же не теперь,Я меряю судьбой отмеренные милиКвадратами дорог и ромбами потерь,Трапециями лет, прошедших как минута,И вереницей дат, спрессованных в исход,Ведущих в никуда прерывисто и круто,Поверх любезных «над» и безразличных «под».И я слежу вовне и тиканье, и трели,И мельтешенье там, где медленные «но»,Где заметают дом февральские метелиИ красит черным ночь замерзшее окно,Где лопнула труба от дачного морозаИ белый лед, увы, ложится на паркет,Где пишется для масс разборчивая прозаИ где на каждый «да» приходит восемь «нет»,Где я от а до я, от альфы и до беты,Где смертные часы считает экономИ где спасают лишь пронзительно обеты,Забытые давно и разумом, и сном. * * *
По болоту гонка хороша, но в меру,Впереди, как должно, сплошь аборигены,Только страх рождает и вину, и веру,Напрягает сердце и, конечно, вены.Я тащусь устало по чужому следу,Полшеста в болоте и по пояс в тине,Я обязан жизнью своему соседуВ этой ее главной, топкой, половине.Птички и лягушки, мошки и матрешкиЧавкают по краю данного болота,Мне б сейчас печеной, как давно, картошки,И пошла б активней грязная работа.Я б схватил за ветку скрюченную иву,Я б нагнул покруче чахлую осину,Я б зажал лягушку, как коня, за гривуИ махнул отсюда мигом на равнину,Где жара и камень, где вода из крана,Где машины скачут справа и налево,Там, где ни Корана, ни киноэкрана,А, куда ни глянешь, всюду – королева.Но туман все ниже, сумерки все глуше,Впреди идущий утонул недавно,Только и осталось, что мечты о сушеИ о том, чтоб вечер опускался плавно. * * *
Переползаю в новый векПо краешку межи,Где власти к'aлик и кал'eкПо прежнему свежи.Вдыхаю гарь, и дым, и чадСгоревшего мирка,Где год вперед и год назадСвиваются в века.Истории сплетая нить,Гудит веретено,Но не дано его крутить,Кому познать дано.Гляжу, спеленутая тварь,На ход веретена,И в новом веке чад и гарь,Разруха и война.И в новом веке сужденоГлотать привычный чад,Где крутится веретено.Назад – вперед. Вперед – назад. * * *
Обнаружил Шлиман ТроюВ глубине вечерней смуты,Я, наверное, откроюТайну будущей минуты.И, вперясь в огонь каминаБезобразным третьим оком,Выпью чай с невкусом тмина,В блюдце налитый пророком.И услышу шорох стрелок,Мельтешащих мне по кругу,Словно стая рыжих белок,Не привязанных друг к другу.И услышу ход и скрипыНаступающей эпохи,Где на смену власти липыЛезут царственные блохи.Медь гремит, за ней посуда,Ложек звон сильней войны.И солирует Иуда,Вторя хору тишины. Поделиться с друзьями: