Чтение онлайн

Небольшая вероятность того, что Германия останется на конференции и в Лиге, сохранялась до 11 октября. Возвратившийся в Берлин фон Нейрат попытался убедить Гитлера, что торопиться не стоит. В телеграмме министерства иностранных дел германской делегации в Женеве от 6 октября еще допускались три различных сценария развития событий, зависевшие от того, что предпримут англичане. «Канцлер оставляет за собой право принятия окончательного решения» об уходе с конференции и из Лиги, говорилось в телеграмме 130. 11 октября Нейрат бросил свои попытки выправить ситуацию. В телеграмме Надольному, возвратившемуся в Женеву, министр сообщил, что действовать придется по первому, негативному сценарию. «Заявление о разрыве будет сделано рейхсканцлером здесь», а не в Женеве, передал фон Нейрат 131. Надольный успел еще провести 11 октября переговоры с Хендерсоном, Бенешем, Саймоном и американцем Дэвисом 132, но они ничего уже не могли изменить. Равно как и попытки Муссолини спасти конференцию и Пакт четырех. 12 октября итальянский посол Черрути передал Нейрату предложения дуче, которые, по мнению итальянцев, могли бы убедить Германию не покидать конференцию. Муссолини предлагал поэтапный план, говоря современным языком, «дорожную карту» перевооружения Германии. В течение 1-го года дуче предлагал удвоить разрешенное Версальским договором оружие. На 2-й год должно было последовать разрешение иметь зенитное оружие. На 3-й — небольшое количество вспомогательной техники, такой как самолеты-разведчики и малые танки. На 4-5-й годы — образцы любого другого оружия, допускаемого будущей конвенцией. На 6-7-й годы количество разрешенной техники можно было бы удвоить, а на 8-й год — утроить. Кроме этого, план Муссолини предполагал немедленное запрещение конвенцией воздушных бомбардировок гражданских объектов и ведение химической войны, а с 4-го по 8-й годы после подписания конвенции — постепенную ликвидацию тяжелых вооружений, начиная с крупнокалиберной артиллерии, танков и самолетов. На 3-й год участники соглашения должны были решить, как быть дальше с контрольными проверками 133. План был хорош, и Гитлер не мог просто так от него отмахнуться 134. «Выручили», как всегда, французы, отклонившие инициативу Муссолини. Вечером 13 октября Нейрат известил дуче, что Германия «больше ничего не ждет от продолжения переговоров, и канцлер объявит об уходе с конференции в субботу вечером (14 октября. — И. Т)». От посреднических усилий Муссолини и его «дорожной карты» Нейрат обещал не отказываться 135, хотя уже через несколько дней, после выхода из Лиги Наций, фон Бюлов сообщил германскому послу в Италии, что предложения дуче лишь «повторяют принципы Саймона в более мягкой форме» и «должны быть тихо похоронены» 136.

Окончательное решение по главным вопросам Гитлер принял на длившемся два дня (13-14 октября) заседании правительства. «Мы вынуждены будем покинуть конференцию по разоружению и Лигу Наций, -объявил фюрер, — поскольку не выполнено условие, что нас признают нацией с равными для всех правами». Чтобы придать большую весомость принятому решению, Гитлер решил распустить рейхстаг и все местные ландтаги и устроить 12 ноября новые выборы одновременно с плебисцитом, на котором немцам было предложено «одобрить мирную политику правительства Рейха» 137. 14 октября появилось «Воззвание германского правительства к германскому народу», где говорилось о выходе страны из конференции по разоружению и из Лиги Наций. Это обращение было выдержано в самых миролюбивых тонах и должно было убедить, прежде всего, внешний мир в отсутствии у правительства каких-либо агрессивных намерений. Германия, утверждалось в воззвании, «готова уничтожить последний пулемет и уволить в запас последнего военнослужащего, если другие страны решат сделать то же самое» 138. Одновременно Гитлер выпустил схожую прокламацию от своего имени, где содержалось также обращение к президенту Гинденбургу распустить рейхстаг и назначить новые выборы вместе с плебисцитом о доверии правительству на 12 ноября. Старый фельдмаршал призвал немцев поддержать правительство. Вечером Гитлер обратился к немцам по радио, а Нейрат официально уведомил генерального секретаря Лиги Наций француза Жозефа Луи Авеноля о выходе Германии из этой организации.

Действия Германии произвели настоящую сенсацию в мире. Никто не ожидал такого развития событий. Надо еще учитывать, что Гитлер объявил о решении Германии в субботу, когда большинство европейских чиновников уже покинули свои министерства и ведомства. Это вызвало дополнительную неразбериху в европейских столицах (после этого Гитлер полюбил делать «субботние сюрпризы»). Но в Женеве дипломаты продолжали работать. Утром 14 октября делегаты конференции по разоружению собрались, чтобы услышать выступление Саймона, который все еще надеялся, что позиция Англии послужит основой для соглашения с Германией 139. Германская делегация тоже находилась в зале. Ничто не предвещало бури. Но ближе к перерыву в заседании из Берлина стали поступать первые новости о заявлении германского правительства. К полудню все уже знали, что произошло. На лицах большинства делегатов читалась растерянность. В три часа дня председатель конференции Артур Хендерсон зачитал полученную от Нейрата телеграмму, где говорилось, что Германия покидает конференцию, которая не справилась с главной задачей — разоружением. Так немцы пытались снять с себя ответственность за свой шаг. Чуть позже стало известно содержание заявлений Гитлера. Он ни словом не обмолвился о возможном вооружении Германии и говорил только о необходимости разоружения других стран. Его миролюбивые реверансы, однако, не могли никого успокоить. Многие не верили Гитлеру. Все понимали, что Германия будет вооружаться, и совсем не для того, чтобы защитить себя от мнимых угроз. Во второй половине дня прошло запланированное заседание Совета Лиги, на котором обсуждались второстепенные вопросы, связанные с Либерией и ассирийцами. Представители Англии, Франции, Италии и других стран заняли свои места, но кресло германского представителя пустовало. В суматохе, вызванной письмом Нейрата, многие не обратили внимания, что в заявлениях Гитлера говорилось также и о выходе из Лиги Наций. Журналисты кинулись за разъяснениями в представительство Германии, где им сообщили, что немецкие дипломаты пакуют чемоданы и в полном составе отбывают в Берлин 140.

В главных европейских столицах прошли экстренные совещания руководства. Любопытно, что всех гораздо больше испугал выход Германии из конференции по разоружению, чем из Лиги Наций. Из Лондона Макдональд и Болдуин дозвонились до находившегося в Женеве Саймона и пытались добиться от него дополнительной информации. Но Саймон сам ничего не понимал. Вместе с Хендерсоном, Поль-Бонкуром, Дэвисом, Бенешем, итальянцем Сораньей и греком Политисом он пытался решить, что делать дальше. В конечном итоге все согласились с Робертом Сесилом, заявившим, что конференция по разоружению должна продолжиться и без немцев, которым позже предложат подписать ее итоговый документ 141. Советский представитель на конференции Литвинов предложил было переименовать ее в конференцию мира, но эта идея уводила задачи собрания в совершенно иную плоскость и не встретила ни у кого понимания 142. Все пребывали в полной растерянности. Как записал в день германского демарша в своем дневнике Иден, надо было что-то делать раньше, пока у власти находился Брюнинг. «Мы опоздали на автобус еще тогда, и так и не смогли догнать его» 143. Для начала, чтобы как-то сориентироваться в новой ситуации, на конференции был объявлен десятидневный перерыв. Никто не думал тогда, что он затянется до 29 мая следующего года.

В Берлине в этот момент всерьез опасались решительных шагов со стороны Англии, Франции и союзников последней. На всякий случай генерал Бломберг по настоянию Гитлера отдал рейхсверу приказ занять оборонительные позиции вдоль границ с Францией, Польшей и Чехословакией 144. Гитлер, конечно, понимал, что реального сопротивления рейхсвер оказать не сможет, но фюрер не исключал вторжения и поэтому сильно нервничал. Много лет спустя Иден признавал, что такая возможность учитывалась Лондоном, и с правовой точки зрения Союзники вполне могли применить силу, чтобы не допустить перевооружения Германии 145. Но очень быстро Гитлер понял, что бояться ему нечего. Возвратившийся из отпуска французский посол Франсуа-Понсе 17 октября встретился с Нейратом и вместо протестов стал зачем-то объяснять министру, что Германия не так поняла намерения Франции 146. В Лондоне премьер Макдональд пытался убедить членов правительства, что Германия ушла с конференции, потому что не так поняла Саймона 147. Политики в европейских столицах продолжали что-то говорить, объяснять какие-то вещи друг другу и немцам, но все их помыслы были направлены на то, как вернуть Германию на конференцию. «Критический момент миновал, — с облегчением заявил Гитлер на заседании правительства 17 октября. — Угрожающие Германии шаги не были предприняты, и теперь их уже не стоит ожидать» 148. Фюрер понял, что он победил. Встретившийся с ним в тот же день утром новый американский посол Уильям Додд отметил в дневнике, что «Гитлер очень самоуверен и настроен крайне воинственно» 149.

Через месяц после этих событий, 12 ноября, в Германии состоялся плебисцит и прошли выборы в рейхстаг. 95% избирателей одобрили выход страны из Лиги Наций и конференции по разоружению, а также проголосовали за НСДАП, единственную партию, оставшуюся в бюллетенях для голосования. Надо отдать нацистам должное — они ловко провели предвыборную агитацию. Внимание избирателей было сосредоточено на слове «мир». «Поддерживаете ли вы мирную политику правительства Рейха?» — так ставился вопрос на плебисците. Виктор Клемперер, германский писатель и филолог еврейского происхождения, был одним из немногих, кто ответил «нет» на вопрос плебисцита и проголосовал против нацистской партии. «Безудержная пропаганда, призывающая ответить “Да”, — записал он в своем дневнике накануне дня голосования. — На каждом коммерческом автомобиле, каждой почтовой машине и велосипеде почтальона, на каждом доме и в витрине каждого магазина, на широких транспарантах, протянутых через улицы, — везде цитаты Гитлера и призывы сказать “Да” миру. Всюду чудовищное лицемерие» 150. Нацисты умудрились провести голосование даже в концлагерях. В Дахау, например, право голоса получили 2242 узника, и 2154 из них, как значилось в официальных отчетах, поддержали тех, кто отправил их за колючую проволоку 151. Запад не протестовал, не критиковал организацию голосования и не подверг сомнению опубликованные результаты. Вместо этого Саймон просил германского посла Гёша о помощи в восстановлении испорченных личных отношений с Нейратом. Глава Форин Офис смиренно оправдывался, убеждая посла, что «не чувствует себя виноватым», и просил передать это на Вильгельм-штрассе 152.

Гитлер вышел триумфатором из созданной им рискованной ситуации. То, что веймарские политики пытались решить шаг за шагом в течение более чем десяти лет, Гитлер разрубил одним махом, как «гордиев узел», и никто не посмел ему перечить. Версальская система начала рушиться. Германия односторонним действием добилась формального равенства с державами-победительницами. Мирный договор еще существовал, но из его основания была вынута важная опора, и вся конструкция зашаталась. Западным державам оставалось разбираться между собой, как такое могло произойти и что делать дальше. Англосаксы поспешили сделать крайней Францию, проявившую излишнюю неуступчивость. «Франция относится к Германии явно несправедливо», — сообщил Гитлеру американский посол Додд на их первой встрече 17 октября 153. Ллойд Джордж на страницах The Daily Mail обвинил французов в том, что, не желая разоружаться, они уничтожают Версальский договор, а любые попытки французов оккупировать Германию, чтобы избавиться от Гитлера, приведут лишь к распространению коммунизма в Европе 154. Артур Хендерсон пытался склонить французов к проведению двусторонней встречи Даладье с Гитлером, на которой стороны могли бы снять существующее напряжение, но получил категорический отказ. «Даладье не сможет пожать руку, обагренную кровью», — сообщил англичанину Поль-Бонкур 155. Даже собственный посол в Берлине убеждал Кэ д’Орсе сделать шаги к сближению с Германией. «Время работает против нас», — предупреждал Франсуа-Понсе, предлагая, пока не поздно, добиться от Гитлера хоть каких-то обязательств 156. Но французское правительство не желало принимать рискованных решений. Франция в этот период переживала очередную министерскую чехарду, вызванную бюджетным кризисом. За пять месяцев, с октября 1933 по февраль 1934 года, в стране сменилось четыре премьер-министра, и никто из них не стремился связывать свое имя с непопулярными шагами.

В Берлине, наблюдая за реакцией стран Запада, лишь потирали руки. Гитлер не ожидал, что его импульсивный демарш не только пройдет гладко, но и вызовет взаимные упреки у его оппонентов. Уже 17 октября Гитлер на заседании правительства с удовлетворением отметил, что в письме, полученном от Хендерсона, «прослеживаются внутренние конфликты между ведущими странами на конференции» 157. Уход из Лиги Наций и с переговоров по разоружению стал первым большим успехом Гитлера во внешней политике. «11 ноября (день окончания Первой мировой войны. — И. Т.) германский народ формально утратил свою честь, — с пафосом произнес фюрер, объявляя результаты плебисцита. — 12 ноября пятнадцать лет спустя германский народ вернул ее себе» 158. После такого триумфа Гитлер почувствовал безнаказанность и уверовал в собственное провидение, в некую особую миссию, которую он призван исполнить. Он стал меньше прислушиваться к своему окружению и больше полагаться на собственную интуицию. В дальнейшем он не раз ставил всех в тупик своими непродуманными, авантюрными решениями. И каждый раз после их принятия какое-то время боялся ответной реакции стран Запада. Игра в «русскую рулетку» стала его фирменным стилем в международных отношениях.

Своим поступком Гитлер фактически поломал сложившийся в Европе многосторонний переговорный механизм. Германия перестала быть частью переговорного процесса в Лиге Наций и на конференции по разоружению, и не было серьезных оснований полагать, что она туда вернется. Гитлер, правда, заявлял в публичных выступлениях, что условием возвращения Германии может стать предоставление ей ничем не ограниченного равенства с другими странами, но Нейрат в частных беседах с западными дипломатами всегда признавался, что возврат невозможен 159. Сам Гитлер в разговорах с западными послами называл «абсурдным» существующее в Лиге положение и утверждал, что Германия не может вернуться в международную организацию, «в которой решающий голос имеют малые и незначительные государства, тогда как в ней отсутствуют такие державы, как Россия, Америка и Китай» 160. Какое-то время западные страны не желали признавать свое поражение и делали вид, будто Германия может поменять свое решение. В письме английского правительства, переданном Гитлеру 24 октября, выражалась надежда, что Германия скоро передумает и вернется к сотрудничеству 161. Однако никаких реальных предпосылок к этому не было. Германию полностью устраивало, что ни Лига, ни ее Совет, ни другие, предусмотренные Уставом комитеты и комиссии, уже не могли ее контролировать и на нее воздействовать. Кроме того, выйдя из Лиги, Германия сделала фактически недействительным Пакт четырех. Итальянцы пытались было обсудить сложившуюся ситуацию в рамках этого пакта, но Ней-рат уже 16 октября проинструктировал посла в Риме Хасселя, что обращение к Римскому пакту далее невозможно, «поскольку последний, особенно в преамбуле, весь пронизан упоминаниями о Лиге Наций» 162. Итальянцы обижались. Муссолини, для которого Пакт четырех был предметом личной гордости, считал выход немцев из Лиги ударом по собственному престижу. «Если бы вы покинули только конференцию, это было бы естественным», — жаловался дуче германскому послу 163.

Так или иначе, но многосторонних переговорных площадок с участием Германии в Европе не осталось. Дальнейшие разговоры с немцами дипломатам предстояло вести в рамках двусторонних отношений. Это устраивало Германию, поскольку создавало для нее дополнительные возможности противостоять, при необходимости, единой позиции западных держав. Но что еще важнее — на смену западной модели коллективной безопасности, которая, конечно же, была несовершенна и не имела реальных механизмов принуждения, пришла продвигаемая Гитлером система двухсторонних пактов. Тогда многие не поняли возможных последствий этой перемены. В своих воспоминаниях Иден признавался, что даже в 1935 году «еще не было ясного понимания разворачивавшейся борьбы между коллективной безопасностью и региональными пактами. Страны, ставшие союзниками во Второй мировой войне, — писал он, — считали, что мир должен поддерживаться коллективно всеми государствами, заинтересованными в защите мирового порядка. К сожалению, мы не могли тогда договориться ни о способах его поддержания, ни о военном участии, которое каждая страна должна была обеспечить. В результате коллективная безопасность не стала достаточно притягательной силой для соседей Германии, когда Гитлер предложил каждому из них отдельные пакты, внешне вполне безобидные, но призванные способствовать тому, чтобы он мог расправиться со своими противниками поодиночке» 164.

Освободившись от международного контроля, Гитлер тут же принялся создавать новую германскую армию. На смену рейхсверу должен был прийти вермахт. Для начала Гитлеру нужно было увеличить численность армии. Споры вокруг того, каким количеством солдат и офицеров реально обладает Германия, англичане и французы вели еще с веймарскими политиками. Предметом постоянных разногласий были соединения фрайкоров (добровольческих формирований) и отряды боевиков, которые были созданы нацистами и коммунистами (позже такие отряды появились и у социалистов). Их численность не поддавалась точному исчислению, но в совокупности она в несколько раз превосходила разрешенную Германии Версальским договором армию в 100 тысяч человек. После прихода Гитлера к власти вопросы западных политиков стали вызывать отряды СА и СС, вооруженные не только стрелковым оружием, но также легкой артиллерией и бронетехникой. Гитлер отказывался приравнивать формирования СА и СС к рейхсверу, хотя структурно и территориально они создавались по армейскому образцу. Французам фюрер объяснял: «СА и СС не являются военными организациями и не станут ими в будущем. Они составляют неотъемлемый элемент политической системы национал-социалистической революции и, следовательно, национал-социалистического государства... Единственной задачей этих формирований является организация политических масс нашего народа» 165. Надо сказать, что Гитлер и сам опасался этих плохо контролируемых банд головорезов, которых в общей сложности насчитывалось более 2 миллионов человек. На них постоянно жаловались не только рядовые немцы, но и многие посольства зарубежных стран, чьи граждане часто подвергались избиениям и задержаниям штурмовиками (за то, например, что при встрече не вскидывали руку в нацистском приветствии). В декабре 1933 года англичане предложили немцам хитрый, как им казалось, вариант. Ранее, в октябре, на встрече с послом Эриком Фипсом Гитлер упомянул о планах создать армию численностью 300 тысяч человек. Англичане нашли эту цифру чрезмерной, но в декабре Фипс пожелал «получить ясные гарантии того, что СС и СА полностью вольются в новую армию и перестанут существовать в качестве вспомогательных организаций» 166. Проявляя готовность пойти фюреру навстречу в количественном отношении, англичане хотели навсегда покончить с германскими военизированными формированиями.