Чтение онлайн

А потому, в полном соответствии с выбранной моделью поведения, поспешил заверить всех в самых миролюбивых намерениях. 21 мая Гитлер выступил в рейхстаге с очередной мирной речью. Американский журналист, а впоследствии историк Уильям Ширер, написавший одну из лучших книг о Третьем рейхе, присутствовал при этом выступлении Гитлера. Фюрер был удивительно спокоен и держался очень уверенно, вспоминал Ширер. «Германии нужен мир, она жаждет мира! — провозгласил Гитлер. — Германия торжественно признает границы Франции, установленные после плебисцита в Сааре, и гарантирует их соблюдение... Забыв прошлое, Германия заключила пакт о ненападении с Польшей. Мы будем соблюдать его неукоснительно. Германия не имеет намерений вмешиваться во внутренние дела Австрии, аннексировать Австрию или присоединять ее» 193. И так далее в том же духе. В дальнейшем Гитлер нарушил каждое из этих обещаний. Если не знать этого, можно легко подумать, будто говорил самый искренний приверженец мира.

Когда Гитлер произносил эту речь, он уже знал, что скоро снова нарушит спокойствие в Европе. Восстановление полного суверенитета Германии над своей территорией требовало ремилитаризации Рейнланда. О том, что в перспективе это будет необходимо, Гитлеру постоянно напоминали военные. По их мнению, нахождение в Рейнланде германских войск требовалось для успешного противостояния Франции и защиты Рурского бассейна, включая находившиеся там основные военные заводы 194. Поэтому еще за три недели до миролюбивой речи Гитлера генерал Бломберг издал секретную директиву о подготовке оккупации германскими войсками Рейнской зоны 195. Вряд ли осторожный Бломберг мог позволить себе такую инициативу, не имея на то предписаний фюрера. Точный день операции определен не был. Все зависело не только от готовности Германии к серьезному конфликту (до этого было еще далеко), но и от нахождения удобного повода. Для того чтобы германские войска могли занять Рейнланд, надо было нарушить не только Версальский договор, но и Локарнское соглашение, которое Германия заключила по собственной воле и без какого-либо принуждения. Гитлер всегда называл Версальский договор «диктатом», который был навязан Германии силой. Сказать то же самое про Локарно он не мог. Более того, Гитлер не раз подчеркивал готовность соблюдать локарнские договоренности. Чтобы отказаться от Локарнского договора, гарантировавшего демилитаризованный статус Рейнланда, фюреру нужен был отдельный предлог. Гитлер давно о нем думал и решил, что им может стать Франко-советский договор о взаимной помощи, переговоры о заключении которого с переменным успехом шли больше года. Когда стало очевидно, что эти переговоры близки к завершению, Гитлер понял, что повод у него появился. Интересно, что Бломберг издал свой приказ в тот же день, что в Париже был подписан тот самый договор между Францией и СССР, появления которого с нетерпением ожидали в Берлине — 2 мая 1935 года.

Гитлер решил, что Франко-советский договор о взаимной помощи противоречит Локарнским соглашениям. Юридически этот вопрос прорабатывался в ведомстве Нейрата. Германские юристы-международники предложили два основных аргумента, которые можно было использовать как предлог для выхода Германии из Локарнского договора. Во-первых, франко-советский договор изменил, по их мнению, ту структуру европейской политики, на которой основывалось соглашение в Локарно. То есть германские правоведы сослались на юридический принцип rebus sic stantibus — оговорку о «неизменности обстоятельств», согласно которой договоры могут быть пересмотрены или отменены, если поменялись обстоятельства, при которых они заключались. Во-вторых, юристы из МИДа посчитали, что по новому соглашению Франция сможет сама решать, начинать ли ей войну с Германией в случае возникновения германо-советского конфликта, тогда как локарнский механизм предусматривал рассмотрение подобных вопросов Лигой Наций. Гитлер и Нейрат понимали, что аргументы юристов нуждались в серьезной проработке, и поэтому в речи, произнесенной 21 мая в рейхстаге, фюрер лишь упомянул, что франко-советский пакт «создал элемент опасности» для Локарнского договора 196. В любом случае Гитлер не терял времени. Он вооружался и ждал, пока Франция и СССР ратифицируют пакт, чтобы тот вступил в силу. Пока же, как отмечал возглавивший Форин Офис в декабре 1935 года Энтони Иден, «германское правительство не упускает случая, стараясь доказать, что другие участники Локарнского договора нарушают если не букву, то, по крайней мере, дух локарнских договоренностей» 197. Но французы не спешили с ратификацией, предпочитая держать Советскую Россию «на расстоянии вытянутой руки» 198. Они пошли на соглашение с большевиками от безысходности, в условиях роста агрессивности гитлеровской Германии и отсутствия реальных гарантий со стороны Англии. Сам пакт с СССР не пользовался популярностью во Франции, и французские политики тянули время, не горя желанием связывать себя с его ратификацией. Всех, кто публично отзывался положительно о Красной армии, французская пресса сразу же подвергала обструкции 199, несмотря на деньги, которые тратил Советский Союз, чтобы завоевать расположение местных журналистов 200. Медлительность французов вызывала раздражение не только советского министра Литвинова 201, но и немцев, которые начали уже искать запасной повод 202. Германские газеты в январе-феврале стали распространять слухи о готовности Франции предоставить англичанам свои авиабазы на северо-востоке для противодействия вермахту. Это, заявляли немцы, противоречит Локарно 203.

Складывалась интересная ситуация. Обе стороны выжидали. Германия — ратификации франко-советского соглашения, чтобы ввести войска в Рейнскую область, а Франция — ввода германских войск, чтобы ратифицировать пакт о взаимопомощи с Советской Россией. В том, что германские войска нарушат демилитаризованный статус Рейнланда, никто уже не сомневался. Эдуард Эррио за год до этого события «отдавал себе отчет, что Германия готовилась поставить вопрос о демилитаризованной зоне» 204. Посол Франции в Берлине Франсуа-Понсе 10 января 1936 открыто заявил статс-секретарю фон Бюлову: «Вы ведете себя так, как будто хотите найти юридическое обоснование своим будущим действиям, которые вами уже спланированы. Таким действием станет, конечно, оккупация демилитаризованной зоны». То же самое посол повторил в январе и Гитлеру. Но немцы громко протестовали и заявляли, что не имеют никаких планов нарушать локарнские договоренности 205. Французы им не верили. Министр иностранных дел Пьер-Этьен Фланден на похоронах английского короля Георга V в конце января 1936 года сказал Идену о серьезной озабоченности французского правительства участившимися нападками германской прессы на Локарнское соглашение, что выглядело, по его мнению, подготовкой к германской оккупации демилитаризованной зоны. Иден, однако, сомневался, что это может произойти в ближайшее время 206. Правда, посол Фипс предупреждал из Берлина, что Италия и Германия могут одновременно выйти из Локарнских соглашений. «Германское правительство считает, — сообщил он 4 марта, — что если синьор Муссолини не примет мирных предложений (по Абиссинии), он может выйти не только из Лиги Наций, но и денонсировать Локарно. В такой ситуации Германии надо будет быстро принимать собственное решение. Горячие головы во главе с Герингом желали бы (в таком случае) занять демилитаризованную зону на том основании, что выход Италии покончит с Локарно» 207. Однако Иден не думал, что Гитлер решится на такой шаг раньше осени 1936 года. В феврале в германском Гармиш-Партенкирхене состоялась зимняя Олимпиада, а в августе Берлин должен был принимать летние Игры, успешным проведением которых Гитлер надеялся значительно повысить собственный престиж. (Интересно, что Муссолини проводил футбольный чемпионат мира 1934 года с таким же расчетом.) Было маловероятно, что Гитлер решится на авантюру с Рейн-ландом до летних Игр.

Но фюрер не выдержал. Утром в субботу 7 марта 1936 года несколько батальонов вермахта вошли в Рейнскую зону. Чуть раньше, 27 февраля, палата депутатов Национального собрания Франции одобрила франкосоветский договор, а 4 марта комиссия по международным делам Сената рекомендовала ратифицировать его, но процедура сенатского рассмотрения этого вопроса была назначена на 12 марта 208. То есть договор еще не вступил в силу. Тем не менее Гитлер решил больше не ждать. Из Рима посол Хассель сообщал, что Муссолини не исключает выхода Италии из Лиги Наций и Локарнских соглашений в случае усиления антииталь-янских санкций 209. Правда, сообщал посол, Муссолини колебался и не хотел на этой стадии окончательно определяться, с кем он будет — с Западом или с Германией, в случае если Италия останется в договоре Локарно, а Германия из него выйдет. Что касалось франко-советского пакта, то дуче, естественно, не одобрял его, но, поскольку напрямую Италию он не затрагивал, Муссолини не говорил, как будет реагировать на его ратификацию 210. В Лондоне Иден отказался обсуждать франко-советский пакт с германским послом Гёшем, сообщив последнему, что считает это соглашение не затрагивающим интересы Британской империи и вполне совместимым с договором Локарно. У посла, правда, сложилось впечатление, будто Иден не желал, чтобы франко-советский пакт был ратифицирован Сенатом 211. Знакомясь с этими сообщениями из ключевых посольств, Гитлер вполне мог решить, что надо спешить и действовать, пока в позициях Италии и Англии сохраняется неопределенность, поскольку ситуация может повернуться в худшую для него сторону. А тут еще и французский посол в Берлине 3 марта напрямую спросил фюрера, что, по его мнению, необходимо сделать для улучшения германо-французских отношений. Гитлеру нечего было ответить Франсуа-Понсе. Пришлось признаться, что готового рецепта улучшения двусторонних отношений у него нет и над этим предстоит еще думать 212. После этой встречи Гитлер решил, что тянуть дальше и ждать ратификации для его планов опасно. В обстановке всеобщей нервозности у него просто сдали нервы.

Окончательное решение о времени оккупации Рейнланда и выхода из локарнских договоренностей Гитлер принял, судя по всему, 4 марта. На следующий день Нейрат разослал в германские посольства в Лондоне, Париже, Брюсселе, Риме, Варшаве, Праге и Гааге меморандум германского правительства 213, который послам надлежало вручить министрам иностранных дел в странах их аккредитации в субботу 7 марта. В нем объявлялось о выходе Германии из Рейнского пакта (договор Локарно) и о «восстановлении полного и неограниченного суверенитета Германии в демилитаризованной зоне Рейнланда». Документ был хорошо продуман и содержал две части. В первой, мотивировочной, давалось объяснение германским действиям, вторая содержала предложения Германии по выходу из создавшейся ситуации. Меморандум категорично утверждал: «Не подлежит сомнению, что франко-советский договор направлен исключительно против Германии». Это было правдой, хотя прямо Германия нигде в договоре не называлась. Далее столь же категорично утверждалось, что обязательства Франции по договору выходят далеко за рамки Устава Лиги Наций и принуждают ее в случае конфликта между Германией и СССР принять военные меры против Германии, даже если нет никаких рекомендаций или решений Совета Лиги на этот счет. Это было уже передергиванием фактов, поскольку прилагаемый к договору Протокол предусматривал обращение в Совет Лиги. В меморандуме также утверждалось, что по договору Франция оставляла за собой право решать, кто является агрессором в случае германо-советского конфликта. Такое утверждение также было натяжкой. Наконец, в меморандуме делался вывод, ради которого все и затевалось, — «обязательства Франции по договору с Советским Союзом означали, что при возникновении конфликтной ситуации она будет действовать так, будто ни Устав Лиги Наций, ни Рейнский пакт более не существуют». Из всего этого делался вывод о том, будто франко-советский договор «создал абсолютно новую ситуацию и разрушил политическую систему Рейнского пакта не только по духу, но и фактически».

Вторая часть меморандума содержала германские мирные инициативы, призванные сгладить негативную реакцию на ремилитаризацию Рейнланда и выход из договора Локарно. Сами по себе германские предложения были очень привлекательными. Германия выражала готовность немедленно начать переговоры с Францией и Бельгией о создании с обеих сторон границы новых демилитаризованных зон, подписать с этими странами договоры о ненападении сроком на 25 лет, заключить с государствами Запада воздушный пакт, который предотвращал бы опасность внезапных авианалетов. Гитлер предлагал заключить пакты о ненападении, наподобие того, что был подписан с Польшей, со всеми соседями Германии на Востоке. И в заключение предлагалась особая «изюминка» — Гитлер объявлял о готовности Германии вернуться на определенных условиях в Лигу Наций. Конечно, в ту пору уже мало кто на Западе верил фюреру, но ему это было и необязательно. Он прекрасно понимал, что Запад не сможет просто так отмахнуться от его предложений, а значит они сыграют свою умиротворяющую роль. Следовать же своим предложениям, как показало дальнейшее развитие событий, Гитлер все равно не собирался. В сопроводительной записке Нейрата, которая была отправлена в посольства вместе с меморандумом, содержались два любопытных пояснения. Одно, предназначенное специально для посла в Лондоне, предлагало Гёшу объяснить Идену, что предложение о возможном возвращении Германии в Лигу Наций сделано, главным образом, для англичан, чья политика была сильно связана с деятельностью этой организации. Второе пояснение предназначалось для посла в Риме. Хасселю надлежало передать Муссолини, что пункт меморандума, касающийся Лиги Наций, никак не повлияет на позицию Германии по Абиссинии, а само возвращение Германии в Лигу, если и состоится, то не скоро, и война в Африке к этому времени обязательно закончится 214. Своим «особым» отношением к Англии и Италии Нейрат старался вбить пусть небольшой, но клинышек в единый Западный фронт осуждения Германии.

6 марта Гитлер собрал заседание правительства. При нем оно собиралось редко. В основном, чтобы заслушать «из первых уст» какую-нибудь очень важную информацию. Министерства Третьего рейха функционировали в автономном режиме, согласуя при необходимости какие-то детали между собой, минуя правительство. Часто сам фюрер был не в курсе, чем заняты его министры, и у него такая практика не вызывала возражений. Но на этот раз повод был веский — Гитлер собирался поведать о шагах, которые планировал сделать уже на следующий день. Какие-то члены правительства (Нейрат, Бломберг, Геринг, Геббельс) были уже в курсе намечавшихся на субботу действий, кто-то мог догадываться о них, но большинство услышало о плане фюрера впервые. Впрочем, это было неважно. Заседание правительства длилось всего час и вылилось в пустую формальность. Никакой дискуссии не последовало, и возражать фюреру никто не осмелился. На этом же заседании Гитлер объявил, что собирается распустить рейхстаг и назначить новые выборы на 29 марта 215. Позже он решил повторить удачный опыт 1933 года и совместить голосование в рейхстаг с плебисцитом в поддержку ремилитаризации Рейнланда. В том, что немцы проголосуют так, как хотел того фюрер, никто не сомневался.

Суббота 7 марта выдалась очень нервным днем. С утра, сразу после того как в западных столицах получили германский меморандум, Нейрат одного за другим принимал европейских послов, являвшихся на Вильгельмштрассе, чтобы выразить протест. Послы выглядели растерянными. Планы Гитлера ввести войска в Рейнланд ни для кого не являлись секретом, но когда это случилось, Запад оказался застигнутым врасплох. Нейрат говорил всем послам одно и то же — Германия с мая прошлого года, когда франко-советский договор был только подписан, предупреждала, что он нарушает договор Локарно. Германскому министру было интересно наблюдать, как вели себя приходившие протестовать дипломаты. Он давно знал их всех. Первым в 10:15 утра явился итальянский посол. Синьор Аттолико не протестовал, молча выслушал объяснения Нейрата и быстро удалился 216. Следующим был сэр Эрик Фипс. Он явно волновался, что стало особенно заметно, когда посол узнал, что германские части уже вошли в Рейнскую зону. Английский посол отметил, что нынешняя ситуация выглядит гораздо серьезнее той, что сложилась год назад, когда Гитлер вводил всеобщую воинскую повинность. Германия, напомнил министру Фипс, много раз заявляла, что уважает договоры, подписанные ею без всякого принуждения, по доброй воле. Теперь же, после денонсации Рейнского пакта, возникает вопрос, можно ли и дальше доверять Германии 217. Последним в то утро к Нейрату пожаловал Франсуа-Понсе. Француз был настроен решительно и сразу же, не выслушав объяснений министра, выразил протест против нарушения Германией Версальского договора и соглашения Локарно. Его правительство, заявил посол, оставляет за собой право принять соответствующие меры 218. В устах дипломата это было грозное заявление. В переводе на обычный язык оно означало, что Германия могла теперь ожидать от Франции любых шагов, вплоть до военного вмешательства. Что-то изменить Нейрат все равно не мог, и теперь ему, как и всем немцам, оставалось лишь гадать, чем обернется для Германии гитлеровская авантюра, и пытаться сгладить острые углы.

8 марта, на следующий день после оккупации Рейнланда, Гитлер объявил в длинной речи, зачитанной им в здании оперы перед нацистской элитой, зарубежными гостями (многие иностранные послы, уже знавшие от Нейрата, о чем пойдет речь, бойкотировали мероприятие) и журналистами, о выходе Германии из Локарнского договора. «Германия более не связана Локарнским договором, — заявил Гитлер. — В интересах права своего народа на безопасность границ и для охраны границ правительство Германии восстановило с сегодняшнего дня абсолютный контроль в районе демилитаризованной зоны!» И далее последовал становившийся уже традиционным мирный пассаж. «Мы клянемся, — заверял мировое сообщество фюрер, — что теперь, как никогда ранее, будем стремиться к взаимопониманию с европейскими народами, особенно с западными соседями... У нас нет территориальных притязаний в Европе! Германия никогда не нарушит мира!» 219 Гитлер был бледен и к концу выступления выглядел совсем истощенным 220. Сказалось напряжение последних суток, когда нацисты серьезно опасались немедленного вторжения Франции. На случай, если такое произойдет, Бломберг подготовил приказ частям вермахта немедленно и без сопротивления вернуться на исходные позиции за Рейном. Гитлер «напряженно ждал реакции Парижа и Лондона, — писал позднее имперский руководитель прессы Отто Дитрих. — Он ждал двадцать четыре часа, сорок восемь часов. Когда никакой реакции не последовало, он вздохнул с облегчением» 221. Другой высокопоставленный нацист, будущий министр вооружений и доверенное лицо фюрера Альберт Шпеер вспоминал, что в дальнейшем Гитлер любил возвращаться к событиям тех дней. «У нас не было армии, достойной внимания, — рассказывал фюрер. — В тот период она не смогла бы противостоять даже полякам. Если бы французы предприняли любые действия, мы были бы быстро разбиты. Наше сопротивление было бы сломлено за несколько дней» 222. Подобные настроения царили тогда у всей верхушки Третьего рейха, посвященной в планы занятия Рейнланда. Накануне вторжения посол Британии в Берлине Эрик Фипс сообщил в Форин Офис, что «армейское руководство советует не предпринимать военных действий» в демилитаризованной зоне 223. Через три дня после ввода войск Нейрат признался Фипсу, что военные действительно были против такого шага. Генералы считали, что армия еще не готова, и боялись жесткого ответа Франции 224. Они не знали, что ни Франция, ни тем более Англия не собирались прибегать к жестким мерам. Французы, правда, предприняли 7 марта ряд военных приготовлений (приостановили отпуска в приграничных районах, выдвинули к границе артиллерию, подготовились к воздушным налетам 225), но все они носили оборонительный характер и были вызваны опасениями, что немцы могут пересечь границу с Францией.

Очередной демарш Германии снова не стал «моментом истины» для Западных демократий. Это было ясно еще до оккупации Рейнской зоны. В конце января 1936 года на встрече с Иденом Фланден постарался объяснить, насколько важна Рейнская область для безопасности Франции и ее союзников — Бельгии и Чехословакии. Он пытался узнать у главы Форин Офис, каковы будут действия англичан в случае появления войск вермахта левом берегу Рейна. В ответ Фланден услышал, что это — дело французов, как реагировать на нарушение демилитаризованных границ. Насколько важна для вас демилитаризованная зона, поинтересовался Иден, «не услышавший» вопрос французского коллеги. Намерена Франция «сохранить ее любой ценой или французское правительство предпочло бы обсудить вопрос с немецким правительством, пока существование зоны имеет какую-то ценность в глазах Германии?» Поведение Фландена, заключил Иден, говорило о том, что французы не собираются сражаться за Рейнланд 226. Поведение самого Идена красноречиво говорило о том, что Англия ни в коем случае не собирается подталкивать французов к активным действиям. Хотя он прекрасно понимал, куда может привести бесконтрольное развитие ситуации. «Исчезновение демилитаризованной зоны, — писал Иден в записке от 14 февраля, — не только изменит военную ситуацию в регионе, но, вероятно, приведет к далекоидущим политическим последствиям, которые ослабят влияние Франции в Восточной и Центральной Европе и создадут пустоту, заполнить которую смогут либо Германия, либо Россия». Отсюда он делал вывод о том, что «представляется нежелательным занять такую позицию, когда мы должны будем либо сражаться за (Рейнскую) зону, либо просто оставить ее перед лицом германской реоккупации. Для Великобритании и Франции было бы предпочтительнее вступить в нужное время в переговоры с германским правительством об уступке на условиях сохранения наших прав в этой зоне, пока такая уступка все еще имеет ценность» 227. В любом случае инициатива должна была исходить от французов, о чем Иден тогда же уведомил британского посла в Париже Джорджа Клерка 228. После общения с французским министром Иден пришел к интересному заключению. «От разговора с Фланденом, — вспоминал глава Форин Офис, — у меня осталось впечатление, что он не был готов применить силу для защиты (демилитаризованной) зоны, но он также неохотно смотрел и на переговоры по ней. Возможно, он стремился возложить вину за бездействие на кого-то другого» 229. Так или иначе, но сражаться с немцами в одиночку французам явно не хотелось, несмотря на имевшееся у них в то время большое военное превосходство. Удивительно, но у французского Генштаба не существовало никакого плана военных действий на случай нарушения Германией демилитаризованного статуса Рейнской зоны 230.