Чтение онлайн

Вообще, вопрос о поведении Франции и Англии в этот переломный исторический момент является ключевым для понимания того, как страны Антанты умудрились так быстро упустить плоды победы, достигнутой в Первой мировой войне. Ответить на него однозначно, указав какую-то одну, главную причину, трудно. Свою роль здесь сыграли сразу несколько факторов. Прежде всего ни французы, ни англичане не желали снова воевать. Память о страданиях и неисчислимых жертвах, понесенных в годы мировой войны, не успела выветриться из сознания людей. Довыборы в британскую палату общин по округу Восточный Фулхэм (Лондон), состоявшиеся 25 октября 1933 года, всего через несколько дней после того, как Германия покинула конференцию по разоружению и Лигу Наций, показали, что англичане отдают голоса в пользу мира и разоружения. Победу одержал кандидат лейбористов, занимавший строго пацифистскую позицию, и многие английские политики посчитали такой результат знаковым 231. Английское правительство не могло не учитывать общественного мнения. Пацифистские настроения были очень распространены и во Франции, особенно среди сельских жителей 232, составлявших значительную часть электората. У Франции была еще одна особенность, которая сильно отличала ее от Англии, — калейдоскопичность событий политической жизни страны. За десять лет, прошедших после Локарно, в Британии сменилось всего два премьер-министра (Болдуин и Макдональд поочередно возглавляли правительство) и шесть министров иностранных дел. Во Франции за это время поменялись тринадцать глав правительств, причем некоторые успели побывать в этой роли по нескольку раз. Мало кому из них удавалось продержаться на своем посту дольше нескольких месяцев. Чуть большей устойчивостью обладали министры иностранных дел Франции, но и здесь скорость перемен была высока. Французским политикам часто просто не хватало времени, чтобы провести какие-то серьезные решения в жизнь. При таком положении большинство из них не хотели связывать себя непопулярными шагами. Отсюда постоянные колебания и нерешительность во внешнеполитическом курсе Франции.

Другой важной причиной была приверженность Англии и Франции системе коллективной безопасности, подразумевавшей решение спорных и конфликтных ситуаций с помощью Лиги Наций. Собственно говоря, именно так французы и собирались поступить в случае нарушения Германией демилитаризованного статуса Рейнской зоны. 4 марта, за три дня до ввода германских частей в Рейнланд, Фланден передал Идену французский план действий, состоявший из трех пунктов. Во-первых, Фланден сообщал, что французское правительство не собиралось предпринимать изолированные шаги, а будет «действовать только совместно с другими подписантами Локарнского договора». Во-вторых, «в случае вопиющего и неоспоримого нарушения» статей 42 и 43 Версальского договора (устанавливавших демилитаризованный статус Рейнской зоны. — И. Т.), французское правительство предполагало «немедленно известить об этом Совет Лиги и начать переговоры с правительствами Великобритании, Бельгии и Италии для выработки совместных действий в соответствии с Уставом Лиги Наций и Локарнскими соглашениями». Наконец, в-третьих, французское правительство «оставляло за собой право принять любые подготовительные меры, включая военные, в ожидании коллективных действий, которые решили бы предпринять Совет Лиги и гаранты Локарно» 233. Казалось бы, все логично и в полном соответствии с международным правом. Почему же тогда из французских намерений не родилось никаких решительных действий, о которых шла речь в третьем пункте?

Сказалось, прежде всего, очевидное завышение французскими экспертами реальной силы вермахта образца весны 1936 года вкупе с трудностями, с которыми столкнулась в то время французская армия. Эдуард Эррио пугался сам и пугал других французов той информацией, что оказывалась в его распоряжении. С большим количеством второстепенных и несущественных деталей он рисовал зловещую картину, по которой Германия уже в 1934 году создавала всюду авиационные заводы, строила подземные ангары, проводила ускоренное обучение будущих пилотов. То же касалось производства бронетехники и строительства наземных укреплений. «Донесения, которые мы получали из Германии в конце февраля, вызывали большое беспокойство. Согласно им за последние месяцы 1934 года Германия усиленно вооружалась» 234. Никаких точных цифр по количеству самолетов, пушек или танков Эррио не приводил, но нарисованная им картина должна была поражать воображение. «Германия угрожающим образом увеличивала свой военный потенциал, — заключал Эррио. — Ее 489 тысячам человек, находящимся под ружьем или в резерве, мы можем противопоставить в любое время только 278 тысяч человек» 235. Политикам вторили французские военные. В марте 1935 года маршал Петэн утверждал, что Германия уже может выставить от 85 до 100 дивизий. Даже закон о двухлетней военной службе, убеждал маршал, давал французам всего 405 тысяч человек против 600 тысяч, которые могла выставить Германия 236. Понятно, что французам нужно было провести закон об увеличении срока службы до двух лет, без которого у них образовывалась зияющая дыра в воинских наборах, получавшаяся из-за демографических последствий огромных потерь в мировой войне. Но пугая собственное население, совсем не горевшее желанием служить в армии два года вместо одного, французские политики и военные начинали верить в то, о чем говорили, и пугались этого сами. Даже 7 марта, в день, когда части вермахта вошли в Рейнланд, французы уверяли англичан, что общая численность немецких соединений в зоне достигла 70 тысяч человек (40 тысяч вошедших и 30 тысяч местных полицейских формирований) 237, хотя их было тогда значительно меньше.

На деле ситуация с германской армией в 1934-1935 годах была далека от той картинки, что рисовали французы. Да, рейхсвер скрытно вооружался. В обход Версаля создавались запрещенные для Германии войска, в которые поступало нужное им вооружение. Да, планы, которые строили руководители Третьего рейха, не оставляли сомнений в том, куда будет двигаться Германия. Все это действительно было, но совершенно не в тех масштабах, которыми пугали себя и других французы. В 1934-1935 годах Германия в экономическом и финансовом отношениях просто не могла себе такого позволить. Появление в рейхсвере зенитной артиллерии, например, увеличило его численность на 14 тысяч человек 238, что было тоже немало, но не так сильно потрясало воображение. Интересно, что в то самое время, когда маршал Петэн пугал соотечественников существованием шестисоттысячной германской армии, начальник штаба сухопутных сил рейхсвера полковник Фридрих Фромм писал в докладной записке: «Самое важное для нас сейчас получить в реальности тридцать шесть дивизий и как можно скорее. Слова фюрера и указ от 16 марта (о создании призывной армии. — И. Т.) потеряют свою значимость, если весь мир на годы вперед узнает, что у нас меньше, чем тридцать шесть дивизий» 239. Немцам нужно было время и благоприятные экономические условия, чтобы успешно осуществить задуманные планы. А французам — преодолеть свое нежелание воевать, усиленное страхом перед германской армией. Получалось, что в ситуации, когда Франция должна была и вполне могла в считанные дни выставить вермахт назад, за Рейн, и Германия была готова к тому, что ей придется убраться, французы, напуганные собственным воображением, не рискнули сделать это. После того как мы потратили миллиарды франков на строительство линии Мажино, убеждал французских политиков военный министр генерал Луи Морен, «мы не будем безрассудно выходить за эти укрепления ради сомнительных предприятий» 240. Конечно, односторонние действия французов скорее всего лишь отсрочили бы сползание Европы к новой войне, но поддержание демилитаризованного статуса Рейнской зоны существенно укрепило бы безопасность Франции и Бельгии.

С другой стороны, следует признать, что Франция оказалась заложницей созданной в Европе системы коллективной безопасности. Эта система предусматривала участие Лиги Наций в разрешении конфликтов подобного рода. Но женевская «всеобщая дипломатическая конференция» уже успела показать свою неэффективность, что стало совсем очевидно после того, как ее покинула Германия. Были еще надежды на совместные действия Франции, Англии и Италии, для чего был создан так называемый «фронт Стрезы». Но и он к моменту германской оккупации Рейнланда существовал лишь на бумаге. Италия и Англия вели свои игры, и французским страхам и переживаниям в них не было места. Италия нацелилась в это время на Эфиопию, последнее независимое государство на Африканском континенте. Муссолини мечтал создать «новую Римскую империю», которая господствовала бы в Средиземноморье. Итало-эфиопская война началась «с опозданием», в октябре 1935 года, хотя итальянцы планировали начать ее на полгода раньше. В первой половине года они вели с французским Генеральным штабом переговоры, целью которых, по информации англичан, было разгрузить итало-французскую границу, чтобы итальянцы могли отправить находившиеся там войска в Африку, а французы — на границу с Германией 241. Дуче боялся, что Гитлер воспользуется переброской итальянских войск в Африку и успеет подготовить в какой-либо форме слияние с Австрией. Не допустить этого было одной из важнейших задач Муссолини в те годы. В аналитической справке итальянского МИДа от 2 апреля 1935 года Австрия фактически приравнивалась к контролируемой Римом «демилитаризованной зоне». Важнейшим приоритетом оборонной политики Италии документ называл предотвращение любых германских посягательств на Австрию 242. Муссолини надеялся, что «фронт Стрезы» поможет ему в этом.

Вообще надо сказать, что в середине 1930-х годов дуче находился в зените славы и могущества как в самой Италии, так и в Европе в целом. Французы, немцы и даже англичане заискивали перед ним в поисках дружбы и поддержки. После первого неудачного нацистского переворота в Австрии в июле 1934 года Муссолини привел в готовность четыре дивизии и подтянул их к Бреннерскому перевалу в итальянском Тироле. Рейхсвер однозначно увязывал «эти меры с подготовкой к возможным новым инцидентам» 243. Гитлер тогда изрядно струсил. «Мы стоим перед новым Сараево», — истерически кричал он по телефону фон Папену, предлагая последнему немедленно отправиться новым послом в Вену, чтобы разрулить возникшую ситуацию 244. Разумеется, тут же последовали заявления нацистской верхушки об отсутствии у Германии каких-либо видов на Австрию. Но Муссолини еще долго не мог успокоиться. Убийство во время нацистского путча австрийского канцлера Энгельберта Дольфуса, которого дуче называл своим другом 245, сильно задело его. В разговоре с австрийским вице-канцлером Эрнстом Штарембергом, благодарившим дуче за оказанную Австрии поддержку, Муссолини с присущей ему «скромностью» сказал: «Это было сделано ради всей Европы. Европейской цивилизации наступил бы конец, если бы эта страна убийц и педерастов (sic!) захватила Европу». Гитлера дуче открыто называл в те дни «убийцей» 246. Тональность высказываний Муссолини на какое-то время подхватила вся итальянская пресса. Германский посол в Риме Ульрих фон Хассель вынужден был даже осторожно протестовать: «Я заявил (в итальянском МИДе. — И. Т.), что я более кого бы то ни было симпатизирую итальянским взглядам и могу понять резкий тон, взятый итальянской прессой в связи с ужасными событиями в Вене, — сообщил Хассель в Берлин 29 июля. — Однако итальянская пресса... публикует беспардонные карикатуры, оскорбляет фюрера и других рейхсминистров.» Германским послом, правда, руководило не только стремление заявить протест в связи с нападками на его страну. Еще сильнее Хасселя волновали публикации о возможном применении Италией силы. «Никакие действия не планируются до тех пор, пока иностранные войска не войдут в Австрию из Германии либо Югославии и пока австрийское правительство контролирует ситуацию у себя в стране», — успокоил посла Фульвио Сувич, заместитель министра, отвечавший за проведение итальянской внешней политики в те годы 247. Немцы молча проглотили ответ итальянцев. Авантюру с присоединением Австрии к Третьему рейху пришлось временно отложить. Италия пока была сильнее и могла диктовать свои условия Германии.

К марту 1936 года, когда Германия ввела войска в Рейнланд, многое изменилось. Война в Эфиопии еще продолжалась, но Италия была очень близка к победе. Муссолини уже не боялся скорого присоединения Австрии к Германии. Тем более когда Гитлеру требовалось время, чтобы в Европе улеглись страсти, разгоревшиеся после оккупации Рейнской зоны. Отношения между Италией и Германией стали понемногу налаживаться. Германия оказалась единственной державой, поддерживавшей Италию во время войны в Африке, и первой признала Эфиопию частью новой итальянской империи. Другие страны в это время постоянно грозили Италии санкциями. Все это не значило, что Италия и Германия стали друзьями. По большому счету этого так никогда и не произошло. «Отношения Германии с Италией были и оставались неискренними», — считал статс-секретарь германского МИДа Эрнст фон Вайцзеккер 248. Сказывались сложные личные отношения, существовавшие между двумя вождями — дуче и фюрером. Евгений Доллман, переводивший многие беседы Муссолини с Гитлером и имевший возможность наблюдать за ними с близкого расстояния, отмечал у дуче «фрейдистский комплекс любви-ненависти по отношению к немцам», который впоследствии перерос в «жалкую угодливость» 249. А начиналось все с намерения дуче «относиться к Гитлеру как к германскому губернатору в римской провинции» 250. Впрочем, фюреру довольно быстро удалось подобрать ключи к тщеславному дуче. После торжественного приема, оказанного Муссолини в Берлине осенью 1937 года, он восторженно хвастался Кларе Петаччи: «Никому не оказывали такого теплого приема, ни королям, ни императорам — никому! Мы (с Гитлером) шагали, словно двое богов по облакам» 251. Правда, настоящей дружбы между двумя диктаторами никогда не было. Муссолини, считавший себя создателем идеологии фашизма в мире, очень ревниво следил за успехами Гитлера, перехватившего у дуче лидерство. В свою очередь, фюрер, на заре своей политической деятельности боготворивший дуче и даже мечтавший получить его фотографию с автографом 252, придя к власти, сохранил уважение к прежнему кумиру, но со временем сам приобрел над дуче «психологическую власть», превратив итальянца в «безвольный инструмент» в своих руках 253.

Весной 1936 года об этом было еще рано говорить, но рассчитывать на содействие дуче французы уже не могли. Муссолини все больше смотрел на французов и англичан как на главных противников итальянской экспансии. Действительно, еще летом 1935 года англичане и французы столкнулись в отношениях с Италией со своего рода дипломатическим цугцвангом. Любой их шаг вызывал негативные последствия. Ванситарт назвал сложившуюся ситуацию «выбором между Австрией и Абиссинией». «Главная проблема, — писал он, — заключалась в том, что в Лиге Наций все были настроены против Италии, в то время как я — против Германии... Я все время предчувствовал печальный финал, если Гитлер будет уверен в своем южном фланге» 254. Иными словами, англичанам и французам надо было выбирать — закрыть глаза на агрессию Италии в Африке и сохранить добрые отношения с Муссолини, который будет держать в напряжении южный фланг Третьего рейха, или вместе с подавляющим большинством членов Лиги осудить дуче и подвергнуть Италию санкциям. Позиция Ванситарта не нашла поддержки в Форин Офис. Возобладала точка зрения сторонников санкций. Много лет спустя Иден вспоминал, что Ванситарт «ясно видел главную опасность в растущей военной мощи и политических амбициях нацистской Германии. Чтобы противостоять этому, он был полон решимости любой ценой создать в Европе единый фронт против Германии. Он не понимал, что умиротворение Муссолини в Абиссинии сверх определенной черты разрушало ту конструкцию, которую Италия должна была бы усилить» 255. Трудно сказать, кто был прав — Ванситарт или Иден. С точки зрения политической морали, поддержки общественного мнения, позиция Идена была, безусловно, более привлекательной. Однако в несколько отдаленной перспективе подход Ванситарта мог оказаться более эффективным. Так или иначе, но выбрав санкции, англичане и французы потеряли Италию. Война в Эфиопии и франко-советский пакт сделали возвращение Муссолини к временам Локарно и Стрезы очень проблематичным. В июне 1936 года дуче сообщил своему послу в Лондоне Дино Гранди, что никакое соглашения с Англией невозможно, поскольку это «свяжет Италию в будущем», а с Францией — потому что она теперь «распята на советском кресте» 256. Начиналось сближение Италии с Германией. 22 февраля посол в Риме Хассель сообщил в Берлин, что Италия «не поддержит каких-либо действий Британии и Франции, направленных против Германии, в случае нарушения Германией соглашений Локарно» 257.

Для совместных силовых действий против Германии у Франции оставались еще старые и новые союзники — Англия, Бельгия, Польша и Чехословакия. Польша, однако, уже больше двух лет имела договор о ненападении с Германией. Более того, от советского министра М. Литвинова французы узнали о «тайных польско-германских соглашениях, заключенных вне опубликованных документов». 20 апреля 1934 года Литвинов сообщил французскому послу в Москве Шарлю Алфану, что «речь идет о весьма далеко идущем польско-германском соглашении, охватывающем множество международных проблем. Непосредственно Франции касается соглашение о поддержке Польшей аншлюса, равноправия Германии в вооружениях, итало-германских проектов реформы Лиги в духе отделения пакта Лиги от Версальского договора и, наконец, обещание польского нейтралитета в случае превентивной войны против Германии» 258. Никаких документальных свидетельств этих тайных договоренностей не существовало (Литвинов утверждал, что они были зафиксированы в форме обмена письмами между Гитлером и Пилсудским), но понятно, что французы отнеслись очень серьезно к информации советского наркома. Да и из самой Польши приходили тревожные вести. Французский посол в Варшаве Леон Ноэль сообщал на Кэ д’Орсе, что после встречи с польским министром Беком, вернувшимся из Берлина, он «уверен, что наступает очередь Локарно и Рейнской зоны». А военный атташе в Варшаве сообщал в Париж, что немцы в срочном порядке ремонтируют старые казармы в Рейнланде 259. В такой ситуации поляки оказались на распутье. Их посол в Берлине Липский объяснял послу США Додду, что Польша будет «на стороне Франции, если дело дойдет до войны, но у нас имеется договор с Германией, который остается в силе, пока существует мир. Наш договор с Францией имеет приоритет, в случае если Германия нападет на Францию». Что делать, если Франция нападет на Германию, поляки не знали сами. Поэтому, добавлял Липский, «мы не одобряем применений санкций против Германии в ответ на нарушение ею Локарнского договора. Это будет ужасно», считал посол, поскольку может «привести к войне» 260. Когда стало известно о реоккупации Рейнланда, министр иностранных дел Польши Бек пригласил французского посла и сообщил ему, что Польша выполнит свои обязательства перед Францией. То есть поляки заявили о своей готовности выступить против Германии. Правда, Бек, считавшийся прогерманским политиком, доверительно сказал Ноэлю, что не верит, будто Франция решится на активные действия, и посол предположил, что именно этим обусловлена польская поддержка 261. Через несколько дней Бек убедился, что был прав, и сам занял выжидательную позицию.

Что касается Чехословакии, то она имела с Францией союзный договор 1924 года, дополненный в Локарно договором о взаимных гарантиях (как и Польша). Милитаризацию Рейнланда вполне можно было посчитать поводом для применения этих соглашений, и Чехословакия сразу поддержала Францию, о чем было тут же заявлено французскому послу в Праге. «Чехословакия, — вспоминал президент страны Эдуард Бенеш, — готова была выступить на стороне Франции против Германии». Нарушение Локарнских соглашений, считал Бенеш, «давало Франции и Англии право немедленно объявлять войну. Западные демократии, пока еще было время, могли бы остановить Германию в развязывании преступной (мировой) войны. Я считал, что мы были обязаны выступить на стороне этих двух держав, и мы сделали бы это. Но ничего не последовало. Франция совершила роковую ошибку» 262. Правда, написал это Бенеш уже после войны, а в марте 1936 года он, не желая ссориться с Третьим рейхом, говорил германскому послу, что понимает национал-социализм как «реакцию Германии на национальное унижение и социальное разделение». Если он когда-нибудь напишет мемуары, убеждал Бенеш немецкого дипломата, все узнают, «как часто он пытался оказывать сдерживающее влияние на французских политиков» 263. Так или иначе, но очень быстро Бенеш увидел, что Фланден решил полностью координировать свои шаги с Англией и сам занял такую же позицию 264. Вообще в Праге много лет предпочитали думать, что у Чехословакии нет серьезных противоречий с Германией, и старались направить возможную агрессию немцев в сторону Польши. До прихода Гитлера к власти первый президент Чехословакии Томаш Масарик не раз заявлял, что польский коридор и Силезия должны быть немецкими 265, полагая, что таким образом он отводит угрозу от Судет.

Самый ощутимый удар во время кризиса вокруг Рейнланда французы получили от своего старого союзника — Бельгии, для которой действия немцев потенциально несли не меньшую опасность, чем для Франции. 6 марта 1936 года, за день до ввода германских войск в Рейнскую зону, бельгийцы уведомили Париж о денонсации секретной франко-бельгийской военной конвенции 266. Этот шаг никак не был связан с действиями Германии. Он был вызван внутренней ситуацией в самой Бельгии, где давно росли опасения, что Франция может втянуть страну в конфликт, рожденный где-нибудь в Центральной Европе. Бельгийцы помнили французское вторжение в Рур и теперь боялись превратиться в левый фланг обороны Франции, стать военно-техническим продолжением французской линии Мажино. Подобные опасения усилились после подписания франко-советского пакта. К старым антибольшевистским настроениям все больше примешивались и антифранцузские. В той или иной степени эти чувства разделяли обе основные общины Бельгии. Зара Стайнер, крупнейший современный историк международных отношений того периода, посчитала даже, что «валлоны боялись французов, а фламандцы ненавидели их» 267. Возможно, это и преувеличение, но рост антифранцузских настроений в Бельгии не вызывал сомнений. В таких условиях бельгийское правительство предпочло совершить крутой маневр — двинуться от военного союза с Францией в сторону нейтралитета. Правда, бельгийское правительство предпочитало говорить не о нейтралитете, а о «политике полной независимости», но сути это не меняло. Король бельгийцев Леопольд III вскоре признал, что «занятие (Германией) Рейнланда... практически вернуло нас к тому положению, что мы занимали до (Первой мировой) войны» 268. Совпадение по времени с вводом германских войск было случайным, но от этого неожиданный бельгийский шаг ощущался во Франции еще болезненнее.