Чтение онлайн

Впрочем, своим основным союзником в противостоянии с Германией Франция всегда считала Великобританию. После войны генерал Гамелен, сравнивая двух гарантов Локарно, писал: «Какой бы ни была важность наших отношений с Италией, реальное значение для нас имело лишь укрепление солидарности с Лондоном. Италия была для нас важна; Британия — жизненно необходима» 269. В Париже внимательно следили, как отреагирует Лондон на оккупацию Германией Рейнской зоны и выход из договора Локарно. В том, что говорил и писал Иден в первые после случившегося дни, откровенно читалась растерянность. Его особенно возмущал тот факт, что Германия односторонне вышла из договора, подписанного ею по доброй воле, без какого-либо принуждения. Хотя была возможность все обсудить и обратиться в международный арбитраж. Иден опасался негативной реакции в Британии на дальнейшее развитие англо-германских отношений. «Боюсь, что односторонний отказ от договора, — сказал он 7 марта послу Гёшу, — самым печальным образом скажется на позиции правительства Его Величества и британском общественном мнении» 270. В этом Иден ошибся. Ни в Лондоне, ни в Лиге Наций действия Германии не вызвали серьезных протестов. Никто не призывал к санкциям против Германии. Контраст с войной в Эфиопии «был поразительным» 271.

Гитлеру оставалось в который раз потирать руки и наблюдать, как англичане и французы ищут выход из подготовленной для них элементарной ловушки. Приманка в виде «мирных предложений», которые Германия включила в официальное заявление, озвученное фюрером 8 марта, была с готовностью проглочена в Лондоне. «Мы не должны закрывать глаза на предложения “противной стороны”, — говорил Иден французскому послу Шарлю Корбену. — Они, несомненно, окажут значительное влияние на общественное мнение. Мы не можем оставить эту сторону вопроса без внимания» 272. Идена совсем не смущало, что он противоречил сам себе. «Развенчан миф, — признавал Иден, — будто г-н Гитлер отказывается только от договоров, навязанных Германии силой. Мы должны быть готовы к тому, что он откажется от любого договора, даже достигнутого путем свободных переговоров. Это может произойти в тех случаях, когда а) договор ему более не подходит; в) Германия чувствует себя достаточно сильной и обстоятельства позволяют сделать это». И тут же добавлял, что «в наших собственных интересах достичь с Германией как можно более всеохватывающее и далеко идущее урегулирование, пока г-н Гитлер расположен пойти на него» 273. В очередной раз очередной глава Форин Офис не мог определиться, следует Гитлеру верить или нет. И как всегда, надежда на достижение согласия брала верх.

Еще в октябре 1933 года, вскоре после выхода Германии из Лиги Наций, многолетний бессменный секретарь британского кабинета министров Морис Хэнки задавался риторическим вопросом — с каким Гитлером странам Запада приходится иметь дело? «С автором Mein Kampf, убаюкивающим оппонентов правильными словами, чтобы выиграть время и вооружить свой народ? Или же это новый Гитлер, почувствовавший на себе бремя государственной ответственности и желающий избавиться, как многие тираны прошлого, от старых безответственных заявлений?» 274 До определенной поры англичане предпочитали думать, что имеют дело с ответственным политиком. Потому что иначе, признавался в ноябре того же 1933 года посол Эрик Фипс, «мы должны были бы объявить “превентивную войну”» автору Mein Kampf 215. В 1936 году Идену еще хотелось верить Гитлеру. Поэтому он предостерегал Францию от любых военных действий против Германии и утверждал, что «должно быть четкое понимание того, что (осуждение Германии Лигой Наций) не повлечет за собой французского наступления на Германию вместе с просьбой о нашем вооруженном содействии» 276. Более того, Иден собирался вставить в свое ближайшее выступление в палате общин пассаж, где говорилось бы, что, несмотря на денонсацию Германией договора Локарно, Великобритания по-прежнему считает себя связанной взятыми по нему обязательствами «прийти на помощь Франции или Бельгии в случае непосредственного нападения на них Германии... и на помощь Германии, в случае нападения на нее Франции или Бельгии» 277. Лишь благодаря усилиям Ванситарта этот пассаж удалось принципиально изменить на заседании британского правительства 9 марта. В результате Иден сказал в палате общин, что «наши гарантии распространяются только на Францию и Бельгию» 278.

Дальнейшее развитие событий показало, что англичане озабочены прежде всего тем, чтобы «выиграть время, успокоить французов и создать основу для дальнейших переговоров с Германией» 279. Все это было не так сложно. Французы много шумели и протестовали, но не могли решиться на какие-то действия без поддержки Англии, а немцы сами желали переговоров. Даже без видимых результатов такие переговоры означали для них очередной успех политики fait accompli (свершившегося факта). Результатом английских усилий стали совместные предложения стран — участниц Локарнского соглашения (Бельгии, Франции, Великобритании и Италии), переданные Германии 19 марта 280. Этот документ носил явный умиротворяющий характер. Самое грозное положение, которое он содержал, заключалось в поручении генеральным штабам участников соглашения в Локарно рассмотреть технические вопросы взаимодействия в случае неспровоцированной агрессии. Поскольку реоккупация Рейнланда агрессией не являлась, на это предупреждение немцы могли смело не обращать внимания. Германии также предлагалось согласиться на рассмотрение международным арбитражем вопроса соответствия франко-советского пакта положениям договора Локарно, отвести (вместе с французами и бельгийцами) войска на двадцать километров от границы, допустить временное (до принятия нового соглашения) размещение с обеих сторон границы небольших контингентов английских и итальянских войск (что-то вроде миротворцев) и дать обязательство не строить в Рейнланде военных укреплений. Остальные пункты носили настолько общий и размытый характер, что вряд ли могли чем-то угрожать Германии. В Берлине все поняли правильно — Англия спускала возникшее противостояние на тормозах.

Как и следовало ожидать, Германия отклонила предложения четырех участников договора Локарно. 24 марта Риббентроп, которого Гитлер собирался назначить послом в Лондоне, а пока сделал своим спецпредставителем, передал Идену отрицательный ответ фюрера по всем пунктам. Все они, посчитал Гитлер, не соответствуют статусу Германии как великой державы и равного партнера на переговорах. «Восстановив свой суверенитет на собственной территории, — говорилось в ответе Гитлера, — Германия только теперь создала условия для заключения справедливых договоров» 281. Иными словами, Гитлер отвергал Локарно уже не только в связи с франко-советским договором. Он объявлял Рейнский пакт таким же несправедливым, как и Версальский мир. Через неделю, 1 апреля, Риббентроп вручил Идену развернутый ответ Гитлера на все предложения Запада 282. Новое послание было интересно тем, что в нем Германия фактически отказывалась не только от Локарно, но и от всей версальской системы. Прямо о денонсации Версальского мирного договора не упоминалось, но совершенно ясно читалось, что Германия его больше не признает. Гитлер решил вернуться к истокам и начал с того, что Германию обманули, и вместо мира, основанного на «Четырнадцати пунктах» Вильсона, заставили подписать совершенно другие условия. «Статьи Версальского договора, касающиеся демилитаризации, — говорилось в документе, — были основаны на нарушении данных Германии обещаний, и единственным их обоснованием была сила. Эти статьи Версальского договора были вставлены в пакт Локарно после дальнейшего нарушения права, а именно — оккупации территории Рура» 283. Формально Германия никогда не отказывалась от Версальского договора. Немцы опасались, что такой поступок мог повлечь за собой негативные для них последствия. Но было очевидно, что соблюдать условия Версальского мира они больше не собираются. Тем более что одним из главных условий своего возвращения в Лигу Наций Германия вновь ставила разделение Устава этой организации и мирного договора 284.

Итак, первые три года нахождения Гитлера у власти привели к целой серии его бескровных дипломатических побед. Германия вернула себе полную свободу действий в мировой политике. Ее больше не сковывали никакие ограничения, накладываемые международными соглашениями и членством в международных организациях. По сути, Германию больше не сдерживало ничего, кроме собственных возможностей. Попутно Гитлер полностью разрушил систему коллективной безопасности в Европе, которую Англия и Франция с таким трудом и так старательно создавали на протяжении всех послевоенных лет. Все это рождало у многих европейцев печальные ассоциации с прошлым. «Гитлеризм, — грустно размышлял английский посол в Берлине Эрик Фипс, — это доктрина, выросшая из недавней германской истории и из последних событий в Европе. Предвоенный пангерманизм, сама война, поражение, Версальский договор, вторжение в Рур, подъем евреев в Веймарской республике, воздействие ряда других факторов, привели к появлению национал-социализма. Это правда, что экономические трудности, начавшиеся в 1931 году, способствовали его неожиданному триумфу. Но возвращение экономического благоденствия в Германии не приведет к обратному эффекту. Этого будет уже недостаточно, чтобы избавиться от гитлеризма или удовлетворить ожидания немцев. Гитлеризм не является больше симптомом, он стал самой болезнью» 285. Но что делать с этой болезнью, ни Фипс, ни кто другой в Англии не знали. Что говорить о Германии, когда в самой Британии все чаще раздавались голоса об ограничении полномочий парламента в вопросах финансов и экономики, то есть предлагалось сделать принятие решений в этих областях независимым от мнения избирателей! 286 А этого можно было достичь, лишь сделав независимым правительство, что означало бы движение в сторону тоталитаризма.

В середине 1930-х годов английское общество разделилось по принципиальному подходу к вопросам европейской политики. Кто-то хотел найти взаимопонимание с Гитлером, другие предлагали бороться с ним. Советский посол в Англии И. М. Майский обобщенно называл первых «чемберленовцами», а вторых — «черчиллевцами». Майский, правда, как и было положено большевистскому послу, делил всех по отношению к СССР, считая одних выразителями «классовой ненависти», а других — «государственного интереса» 287. Но если отбросить эту «классовую» натяжку, то Майский верно отмечал, что «черчиллевцы», бывшие в явном меньшинстве, «стремились к возрождению Антанты», а «чемберленовцы» делали ставку на достижение согласия с гитлеровской Германией 288. При этом Майский полагал, что большинство англичан поддерживало именно «черчиллевцев». Свой вывод советский посол делал на основании общественного «голосования за мир» (peace ballot), которое было организовано многочисленными британскими группами поддержки Лиги Наций. Мощная кампания за мир в течение года велась Робертом Сесилом и другими сторонниками коллективной безопасности, и когда 27 июня 1935 года были опубликованы результаты голосования, оказалось, что многие англичане выступают за применение санкций против агрессоров. Когда Майский пишет в воспоминаниях, будто из 11,5 миллионов человек, участвовавших в голосовании, «10,5 миллионов высказались за применение силы против агрессоров» 289, он, конечно, лукавит. Во-первых, такое большое количество голосов было отдано за применение экономических санкций. За военные меры проголосовали 6,75 миллионов англичан, что было тоже много. Но одновременно 4,75 миллиона человек, принявших участие в общественном голосовании, высказались против силового воздействия или воздержались 290. Во-вторых, под «агрессором» в то время понимались Италия и Япония, но не Германия, которая никаких агрессивных действий еще не предпринимала. Что же касается Италии и Японии, то за санкции против них выступали многие «чемберленовцы», которые в случае с Германией оставались умиротворителями.

В высших слоях английского общества было много сочувствующих идеям нацизма. Корреспондент The Times Кеннеди вспоминал, как слушал речь Гитлера о выходе из Локарно и реоккупации Рейнской зоны на галерке театра в окружении немцев, которые постоянно вскакивали с криками «Хайль» и нацистским приветствием. Недалеко от Кеннеди оказался крупный британский промышленник лорд Ривердейл, который вскакивал и неистово кричал «Хайль» вместе с немцами 291. В Лондоне в середине 1930-х годов стало модно держать пронацистские салоны, где собиралась сочувствовавшая Гитлеру публика из высшего света. Майский вспоминал, как ему приходилось бывать в поместье Кливден, принадлежавшем леди Астор, где «по воскресеньям собиралась так называемая “кливденская клика” — компания махровых чемберленовцев». Леди Астор, по воспоминаниям советского посла, одновременно причисляла себя и к «друзьям Сталина», а один из ее сыновей имел репутацию «чуть ли не коммуниста» 292. То есть в случае с леди Астор речь скорее шла о симпатиях к тоталитаризму вообще, неважно, принимал он обличие нацизма или коммунизма. Впрочем, очень быстро все встало на свои места. В The Cliveden Set разобрались, что один тоталитаризм для бедных, а другой — для богатых, и посла Майского перестали приглашать в гости.

Другими знаменитыми почитателями Гитлера в английских аристократических кругах были лорд и леди Лондондерри, герцог Гамильтон, к которому в мае 1941 года отправился Рудольф Гесс, брат и наследник Нортклифа газетный магнат лорд Ротермер, чьи выходившие миллионными тиражами The Daily Mail и The Daily Mirror формировали общественное мнение, маркиз Лотиан, и многие другие. Да и Эдуард VIII, британский монарх, прославившийся тем, что ради любви отрекся от престола, испытывал симпатии к германскому фюреру. После отречения Эдуарда VIII Гитлер в кругу друзей любил повторять: «Я уверен, что с его помощью мы могли бы достичь постоянных дружеских отношений с Англией. Если бы он остался, все было бы иначе. Его отречение стало для нас тяжелой потерей» 293. У почитателей фюрера были разные причины восторгаться им, но одна из них — антибольшевизм — объединяла их всех. Противники Гитлера в Британии, утверждала в 1933 году The Daily Mail, «являются самыми неистовыми сторонниками советского режима», а «крепкие молодые нацисты» — «защитниками Европы от коммунистической угрозы» 294. Немудрено, что Гитлер высоко ценил сотрудничество с газетной империей лорда Ро-термера и часто давал интервью его журналистам. Близкую к The Daily Mail и The Daily Mirror позицию занимали The Times и The Daily Telegraph. Даже газетная империя лорда Бивербрука, человека всегда стоявшего близко к главному противнику нацизма в Англии Уинстону Черчиллю, выражала симпатии Третьему рейху. «Фрэнк, будь осторожен в нападках на Риббентропа, — писал Бивербрук редактору своей The Evening Standard. — Если будешь продолжать в том же духе, ты навредишь тем огромным усилиям, которые прилагаются сейчас для достижения согласия с Германией». Весной 1938 года Бивербрук разорвал двухлетний контракт с Черчиллем, по которому тот должен был раз в две недели писать политические статьи для The Evening Standard, несмотря на то что Черчилль очень нуждался в гонорарах за эту работу. «Ваши взгляды на международную политику и на роль, которую должна играть Англия, — сообщил Черчиллю редактор, — полностью противоположны занимаемой нами позиции» 295. По некоторым подсчетам, стараниями, условно говоря, «прогитлеровской прессы» политику сближения с нацистской Германией одобряли от 4,5 до 6 миллионов британцев 296. По другую сторону баррикад находились лейбористская The Daily Herald, а также либеральные The News Chronicle и The Manchester Guardian. Борьба в печати между сторонниками и противниками сотрудничества с Третьим рейхом велась ожесточенная.

Но только ею дело не исчерпывалось. В условиях, когда традиционные политические силы Великобритании не могли дать четкие ответы на многие вызовы времени (экономические трудности, распространение коммунистических идей, будущее Британской империи и др.), брожение умов приводило к появлению непривычных для страны политических воззрений. В марте 1931 года английский аристократ Освальд Мосли провозгласил создание Новой партии, предлагавшей серьезно ограничить парламентаризм в Англии, а спустя полтора года он же основал Британский союз фашистов. Изначально его вдохновляла личность Бенито Муссолини, но позже Мосли стал поклонником и Гитлера. Политические начинания Мосли не имели успеха. Все-таки в Англии, благодаря глубоким демократическим традициям, выработался иммунитет против тоталитаризма. Но в первой половине 1930-х годов Мосли привлек к своим идеям внимание и симпатии многих британцев, придерживавшихся, в том числе, и либеральных взглядов. Одно время с ним сотрудничал, например, Гарольд Николсон, известный британский дипломат, историк и журналист. Николсон писал в дневнике, что целью Новой партии было предотвращение революции и распространения большевизма в Англии. Но на этом пути Мосли и его сторонники все больше «скатывались к гитлеризму» 297. Когда это стало очевидным, Николсон порвал с Новой партией. Феномен Мосли показывал, что перед войной часть образованного населения даже такой демократической страны, как Англия, готова была серьезно рассматривать нацистскую альтернативу.

1930-е годы стали временем активного распространения нацистских идей в Европе и Америке. Идеология правого тоталитаризма противопоставляла себя тоталитаризму левому. Естественно, что сторонники первого оказывались в числе главных умиротворителей. В разных странах Запада пропаганда идей нацизма шла своим путем. В Америке, например, большую роль в этом деле играли университеты, точнее говоря, кафедры германистики, способствовавшие созданию многочисленных немецких клубов 298. Эти клубы устраивали званые обеды и тематические встречи, на которых перед местной аудиторией выступали германские дипломаты, рассказывавшие о том, какой замечательный порядок, основанный на всеобщем равенстве, установился в Германии после прихода нацистов к власти 299. Немецкие клубы в американских университетах устраивали разного рода ситуационные анализы, когда группы студентов представляли доводы pro e contra тех или иных событий или явлений, а профессорско-преподавательское жюри должно было вынести по итогам «судебного» разбирательства свой вердикт. В Гарварде на одном из таких «слушаний» произошел скандал, когда Гитлер был «оправдан» по двум из четырех пунктов обвинения, в том числе по «еврейскому вопросу» 300. Через клубы шло распространение в Соединенных Штатах пропагандистской литературы, утверждавшей, что «непреходящей заслугой германской национальной революции (так нацисты называли приход Гитлера к власти. — И. Т.) стало спасение мира от большевистского хаоса» 301. Основными противниками «немецких клубов» в Соединенных Штатах выступали еврейские организации, традиционно имевшие большое влияние в этой стране. В июле 1935 года германский поверенный в делах с тревогой сообщал из Вашингтона, что «под давлением еврейских элементов... общее отношение к Германии в последнее время сильно изменилось к худшему» и речь идет о планах США отказаться от участия в берлинских Олимпийских играх 302. Со своей стороны, официальные американские власти постоянно протестовали против участия германского посольства в нацистской пропаганде. В декабре 1935 года, чтобы не обострять отношений с Америкой, Гитлер вынужден был опубликовать указ о роспуске нацистских организаций в германских консульствах в США 303. Впрочем, указ был выпущен лишь для отвода глаз. Германский посол в Вашингтоне Ганс Лютер, все немецкие консулы и многие дипломаты сами были нацистами, и работа по распространению нацистских идей в Америке была поставлена ими на широкую ногу.