Чтение онлайн

— Не академиком, но… понимаешь… Да, я и в работе эффективнее бы была, если бы переживания и слёзы столько сил не забирали. Но прежде всего я имела в виду не в работе, а по жизни. Я доверяла бы миру, людям больше. Не была бы такой озлобленной. С мужчинами отношения строила бы как-то.

— Да ладно, Юна. Не свисти. Натуру не перешибёшь. Сидела бы так же дома за книжками, просто была бы заласкана родителями, а не избита. Вот и вся разница. Ну, может, была бы спокойнее, это да. Но зато и пробивной бы такой не выросла. Пробивные часто вырастают в не особенно благополучной среде.

— Да и нервной не стала бы, — возразила Юна. — А это, знаешь ли, здоровье. И сердца, и желудка.

— Вот тут согласен. И что с мужиками тебе было бы попроще — тоже согласен. Ну, ты всё-таки дай шанс Еремееву. Особенно если такая невлюбчивая, а тебя к нему хоть сколько-нибудь тянет. Попробуй пустить на самотёк — вдруг что-нибудь получится.

— Не хочется новой боли, знаешь ли. Теперь хочется, чтобы всё только отлично было.

— Да не будет такого, моя дорогая. Проблем меньше не станет. Твой переезд, судебные разбирательства… Даже и с Еремеевым — когда начинаются отношения, стресса всё равно не избежать, хоть как вы оба влюблены. Чёрт, тебя столько всего ещё ждёт впереди, столько открытий, и не всегда радостных и простых… И раньше-то нелегко было, и теперь столько всего свалится, — а ты засиделась за своими книжками и жизни не видела. Да не откинул бы твой старый отец копыта прежде, чем увидит тебя наконец счастливую.

— Это я бы тебя хотела счастливым увидеть, папа, — с тоской протянула Юна. — Каждый день быть рядом с тобой и видеть тебя здоровым. Чёрт… я начала волноваться о тебе, ещё когда у меня и в мыслях не было, что мы связаны кровным родством. Масштаб твой личности, твоё влияние на твоих учеников и коллег — это отпечатывается на нас всех просто как калёным железом.

— И-и-и… это адски жжёт, — засмеялся Петров. — Так что метафору ты точно подобрала.

— Да. Так о тебе и говорят: amazing, but painful.

— Так же, как говорят про тебя, — снова стискивая дочь в объятиях, прошептал Петров. — Про нас обоих говорят: мы — словно ураган в аудитории. Смотри, будь осторожна. Некоторые слишком яркие люди быстро сгорают. Не сгори, моё солнце. Свети десять миллиардов лет, чтобы потом превратиться в красного гиганта. Я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю больше всего на свете, сильно-пресильно, больше всего, что в жизни знал, вообще больше всего. Даже больше дифференциальных уравнений. Так обидно, что я не видел, как ты превращалась в такое чудо. Вижу только результат. Но ведь и того могло не быть, правда. Моя любовь должна греть тебя даже на расстоянии.

Он опять принялся увлечённо зацеловывать дочь, к её великому удовольствию.

— Слушай, папа… по-моему, ты буйный холерик.

— Да, чокнутый психованный холерик… ну и что?

— С тобой же невозможно сосуществовать.

— А с тобой? А с тобой-то, а? Ты случайно не такая же бурно-буйная?

— К сожалению… таких, как мы, я больше не видела, и…

Он снова её обездвижил, схватив так крепко, словно боялся, что она опять куда-нибудь пропадёт; Юне было неудобно находиться в тисках и даже больновато, но она не мешала отцу.

— Письма, — вдруг выдавила она, потому что говорить в таком стиснутом положении было тяжело. — У меня есть письма. Я должна их… отдать тебе.

— Письма? Что за письма? От кого они? — пробурчал Петров, ослабляя неудобную хватку. Юна устроилась получше и взволнованно пояснила:

— Мои письма… тебе… я в детстве писала. Верила, что где-то у меня есть настоящий отец… который…

— Вот как, — голос Петрова дрогнул. — Я тоже должен отдать тебе письма. Я тоже тебе писал. Твои у тебя с собой?

— Нет, конечно. Остались в России. Вот разрешил бы ты…

— Нет, — категорично отрезал мужчина. — Не разрешу. Хватит, наездилась.

— Ладно, — сдалась девушка. — А что ты писал мне в этих письмах?

— Это не самое приятное чтиво, Юна. Обычно я писал их, когда находился на грани. Так что там желание суицида. Страшная, беспросветная, чёрная тоска. Мне и самому не хотелось бы их перечитывать. Тем не менее, я их тебе отдам. Про работу там есть кое-что… рассказываю тебе, чем увлекаюсь, как жду тебя, чем мы могли бы заниматься вдвоём. Кстати, насчёт мероприятий. Я бы хотел куда-нибудь съездить. Ты где ещё не была? На Каталину ездила, уж конечно?

— Да всюду была. Не была только там, докуда на машине добираться. Я ведь, знаешь, машину не вожу… С Еремеевым мы хорошо и вдвоём успели поездить, он многое мне показал. Вообще хочу с тобой в Санта-Барбару, а оттуда в Солванг. До него общественным транспортом-то не очень. Ну а Санта-Барбара для нас обоих символична — не находишь?

Петров засмеялся.

— Не видел целиком ни одной серии, но да, слышал, что дети там постоянно терялись, их то украдут, то куда-то подсунут… Поехали. Люблю тебя просто до невозможности. Я так, знаешь, боюсь от любви даже в ящик сыграть, правда. Это становится уже опасным.

Юна тоже довольно засмеялась.

— Раз не хочешь знакомить меня с матерью — вот и люби за двоих. Поделом тебе.

— Да не за двоих я тебя люблю, Юна. А сразу за десятерых. Что же до матери… Поверь, она причинила бы тебе ужасную боль. Не смогла бы она тебя любить, не смогла бы принять. Поверь мне, вот просто поверь. Хватит с тебя страданий.

— Почему ты за неё решаешь? Откуда ты знаешь?

— Юна, я с этим человеком восемь лет прожил.

— Восемь лет! — Юна насмешливо всплеснула руками. — Ну офигеть какой срок.

— В некоторых культурах цифра «восемь» символизирует бесконечность, — развёл руками Петров. — В древней Японии, я читал, была восьмеричная система счёта…

— Неужели же ты думаешь, что ей было не больно потерять ребенка от любимого?

— От любимого так запросто не уходят.

— Не от тебя она ушла, а от боли! Это же очевидно. Человеку свойственно спасать себя, пусть и не самыми разумными способами. Если он хочет выжить… а после такой трагедии речь шла именно о выживании.

— Как выжил я — не хочешь поинтересоваться?

— А ты не сказать чтобы очень уж выжил, папа. Ты жизнь, свою собственную, личную, человеческую жизнь — не ученого, не астрофизика, а мужчины — на стоп поставил.

— Ну хорошо, поставил я. И что дальше? Мы с ней разные люди. Она нажала не на кнопку стоп, а на перемотку вперёд. Быстренько всё перемотала «forward» и продолжила жить. А тут ты врываешься: «мамо, вот оно я, твоё счастьище». Хочешь по балде получить? Пусть живёт, как ей нравится. Не станем её тревожить.

— Папа, она имеет право знать. Просто знать. А что уж ей делать с этим знанием — пусть решает сама.