Чтение онлайн

— Не спорь, на эту тему ты меня не переспоришь.

— Ты просто хочешь ей отомстить. За то, что ушла. За то, что ребёнок пропал, когда был с ней.

— А мой ребёнок ночевать-то останется? — Петров словно не расслышал слова Юны. — Уже темно на улице.

— Твой ребёнок так истосковался, что никуда от тебя не денется.

Петров внимательно посмотрел на дочь. Её чудесное лицо его восхищало. Это были его черты, его овал, даже его характерная линия роста волос надо лбом; его пропорции черт лица; но она была красавицей, как и его, Петрова, мать… Юнина бабка.

— Красивая, — со вздохом вымолвил он, почти не разжимая губ. — И в этом моя погибель. Программа спроектировала твои черты лица по детским фото, чтобы можно было искать тебя взрослую, — и ты совершенно не похожа на то, что у них получилось, просто ничего общего… Но всё равно я амбициозно наслаждаюсь… Хотя не должен. Теперь я уже не узнаю: смог бы любить неуспешную и страшненькую, или только такую вот подавай мне роскошную?

— Смог бы, — заверила Юна. — Любишь же чудаковатую и неадекватную. Вообще у родителей есть эта потребность — прихвастнуть, гордиться детскими успехами. Мои матушка и бабушка — особенно первая, уж не знаю, какой срок ей теперь светит — обе были весьма честолюбивы и амбициозны; впендюривали меня в разные конкурсы и смотрели, что получится. По итогам мне частенько доставалось.

— Расскажи про их амбиции, — попросил Петров. — Хочу понять, что там у тебя происходило в детстве.

— Взять, к примеру, знаменитый пансионат «Буревестник». Я как в девять лет одно название его услыхала, так сразу поняла, что добра не выйдет. Поехали туда отдыхать втроём: я, мать да бабка. И вот решило руководство устраивать всякие там конкурсы, дабы развлечь отдыхающих. Для детей тоже был конкурс придуман: конкурс красоты для девочек от восьми до десяти лет. И меня туда запихали соответственно амбициям матери и бабки. Вышли мы на сцену в лучших наших одеждах — девчонок пятнадцать или чуть больше. Мать, помню, наряжая меня, всё приговаривала: «Попробуй только не выиграть! Я всю жизнь мечтала, что вот, будет у меня дочурка — признанная красавица, настоящая классическая девочка, ступай аккуратно в платьице, будь грациозной, всё время улыбайся, не будь букой-закорякой, морда в кучку, а голова в облаках; хорошо, что я нарядное платьишко и туфельки захватила».

— И что? — Петров самодовольно потёр руки. — Ты сногсшибательна. Должна была взять первое место!

— Обломись, папа, — на том конкурсе твоя дочь заняла самое последнее место. Вообще-то это сейчас я ничего, а тогда у меня почему-то нос вырос раньше, чем остальные черты лица подтянулись. Первое место досталось девочке, которой родители сделали взрослый макияж. Так мать с бабкой такой скандал учинили! А дело в том, что ведущий вызывал каждую девочку и произносил о ней речь, объявляя её место — места присуждались всем, с первого по пятнадцатое — и вручая подарочек; в конце конкурса, объявляя моё место, ведущий прямо в микрофон сказал со сцены: «Ну а последнее место — к сожалению, твоё, Юночка; вот тебе, бедная малышка, утешительный приз. Похлопаем ей, чтобы не расстраивалась! А где, кстати, твои родители, пришли поддержать? А, вот твоя мама! Помашем ей! Ну, ничего, пусть не огорчается тоже, что уж теперь! Ты хотя бы учись хорошо, детка». И вручил незамысловатую игрушку, которой я просто жутко обрадовалась. Ради хоть какой-то игрушки и приза и согласилась я на этом конкурсе дефилировать в платье. И вот стоило мне, счастливой до усрачки, спуститься со сцены, как мать с бабкою меня под белы рученьки-то прихватили и поволокли в номер. Помню всё так, будто вчера было! Бабка проорала: «Ишь, радуется какой-то хреновой игрушке, хотя гораздо больше могла бы выиграть!!». И мать ей вторит: «Такого позора, как сейчас, у меня просто в жизни не было! Каково слышать такое про дочь со сцены! И не стыдно было так подвести родную мать! Ну неужели нельзя было постараться — поизящнее ходить, помилее улыбаться!! Ну смотри, дрянь такая: если хоть одну четвёрку принесёшь в четверти — ремнём весь зад тебе будет исхлёстан!». А на следующей день в столовой за завтраком я увидела, как родители ласкали и нахваливали главную красавицу пансионата — ту девочку, что на конкурсе была со взрослым макияжем. И так горько мне сделалось, что впоследствии, ежели кто меня нахваливал, я всегда с жадностью это ловила; кстати, в родимой школе суждено мне было найти утешение, там на похвалы не скупились, да наградит их небо, — так что от бабки с матерью я этого уже не требовала.

— Ну ты прямо как я. Воспоминания — дерьмо, а у тебя всё хаханьки, — качнул головой Петров. — Я почти уверен, что инициатором похищения был Кроненко — просто из факта нашего с ним недолгого знакомства; но какую роль сыграла в этом твоя «мать» — мне неясно. Как вы жили вдвоём, как она тебя воспитывала без него?

— Воспитывала всеисцеляющим стыдом весьма оригинально, — продолжала шутливо рассказывать Юна. — Денег на лагерь не было, потому воспитывали бесплатно, на лестничной клетке, специально приглашая соседей на шоу. Организовывалось это так: дом на девять квартир, по три на этаже. Мамо обходила или обзванивала соседей, приглашала выйти «на суд» — на нашу лестничную площадку. Почему-то все с удовольствием участвовали: четыре семьи имели детей моего возраста и, очевидно, в назидание приводили их на шоу — это для меня было самым раздражающим. Неприятнее всего было видеть, как соседские дети тыкали в меня и хихикали, прижимаясь к мамам-папам: дескать, родители, видите, какая плохая девочка; а мы-то у вас не такие растём!

— Тебе прилюдное судилище устраивали? Серьёзно?

— Без шуток. И вот шоу: мамо выставляла меня в центр большого квадрата лестничной площадки; вокруг стояли — иногда на ступенях лестницы, если не хватало места — соседи, и мамо объясняла всем суть моего проступка. Обычно это было одно и то же: я постоянно то что-то пролью, то уроню, то разобью-расколочу, проявлю некую ужасающую неловкость, нерасторопность, на ровном месте растянусь, сдёрнув заодно скатерть, «не уважая мамин труд!!». Заканчивалось всё это горестными восклицаниями матери: «Ну разве ж это девочка? И кто её такую замуж возьмёт?». Дочки и сыночки соседок хихикали, мамы удручённо качали головами, цокали языками: мол, да какая ж из тебя выйдет хозяюшка, а вот у меня дочка — ай да мамина помощница! Все считали, что так помогают матери-одиночке растить трудного ребёнка, оказывают соседскую поддержку.

— А больше-то соседям делать было нечего? Других развлечений у них в доме не предусматривалось?

— Мне кажется, люди часто любят скандалы, любят присутствовать при чужих разборках. Со временем я в каком-то мазохистском угаре даже полюбила эти масштабные судилища и использовала их для самопиара, наслаждаясь всеобщим вниманием: например, неучтиво перекрикивая мать, хвалилась полученными пятёрками или иными не относящимися к ловкости рук и ног успехами, артистично читала стихи, пританцовывала, спотыкаясь; прилюдно дерзила матери и даже материлась, доводя ту до белого каления на потеху публике. Тогда начинались более серьёзные разборки, часто доходило до драк; но тогда уже меня загоняли в квартиру обратно, и зрители расходились.

— Зачем было тебя похищать, если таким идиотизмом всё обернулось? Зачем тебя, почему именно тебя? — Петров с силой тёр лоб, искривив лицо.

— Больше всего мне, как ни странно, из чудачеств матери и бабки запомнились именно их показательные воспитательные процессы надо мной: ежели я по неловкости толкала гражданина в очереди в магазине и тот с недовольным видом делал замечание, меня ждала порка прямо в магазине, бонусом потом скандалище дома, — и обычно окружающие с одобрением взирали на столь рьяный воспитательный процесс — или просто на бесплатный цирк? Были и ситуации вроде вопросов в общественных местах со скуки — прачечная, контора и куда там мы с матерью ходили, когда любопытствующие сочувственно спрашивали, «почему такая маленькая и уже в очках? совсем с глазками плохо, да, бедненькая!». Мамо тотчас переключалась на меня, начинала кричать, могла дать подзатыльник со словами: «Да уж сколько говорила своей дуре не читать — всё равно читает, может, хоть вас послушает; а то потом обо мне думают, что это я плохая мать! А вы попробуйте справьтесь с ней в одиночку, без мужа, от которого только и осталось, что это отродье!». Я никогда не любила эту сумасбродную истеричку, хотя видела, что ей плохо. Она страдала и с детства рассказывала мне об этом.

— Страдала? Объясняла, почему?

— Ну ещё бы. Рыдала и театрально восклицала: «Обманули меня, суки, — обещали, что до-о-оченька сделает меня счастливой! Я думала, что буду безмерно счастлива! И где моё счастье, скажи мне, дрянь ты эдакая!!!». В раннем детстве я в силу разумения честно старалась сделать маму счастливой — но не вышло. Я быстро поняла, что угодить ей невозможно. Она жестоко избивала меня, если я заболевала — мол, «ребёнка не для того заводят, чтобы были с ним проблемы, — а для удовольствия!». У меня и прозвища с детства были — «гнида паршивая», «гадкая дармоедка», «спиногрыз», «погань мерзкая» и «змея подколодная». Тебе не кажется, что я более чем разочаровала своих похитителей?

— Кажется. Но если так — почему они не избавились от тебя, почему не подбросили обратно мне?

— Может быть, им нравилось иметь такую вот живую собственность, игрушку? По крайней мере, матери. Несколько лет назад она — в шутку ли, нет ли — открытым текстом спросила, не хочу ли я продать почку, чтобы подарить ей много денег. Я очень огорчилась, услышав такое, но виду не подала и осторожно вызнала следующую её жизненную философию: «Ребёнка мать вынашивает внутри себя, тратит здоровье и силы на беременность. И все внутренние органы ребёнка также растут внутри матери. Исходя из этого, становится очевидно, что все органы ребёнка принадлежат матери, поскольку она вырастила их внутри своего тела и по собственной воле». По моему убеждению, они оба с Кроненко были невменяемые; но понимать это я стала, только когда уже поступила в вуз. До этого все школьные годы искала и находила им обоим оправдания.

— Чёртова жесть, — пробормотал Петров. — Ну ладно, закали меня, потренируем моё несчастное сердце; на разбирательствах ещё и не такое предстоит пережить, это уж как пить дать. Тебя часто избивали в детстве?

— Точно уверен, что твоё сердце нуждается в подобной закалке?

— Я мазохист. Привык страдать. Потерзай меня, — усмехнулся Петров.

— Конечно, били, или, как школьные подружки говорили — «лупасили», «лупили» и «драли» меня постоянно — просто за то, что, например, раздражает, как я ем, с каким лицом делаю уроки; или же я не заметила, что у матери новая блузка-причёска, и не сделала ей комплимент…