Чтение онлайн

Глава 11. Отвратительные родители: хуже не придумаешь

Юна задумчиво перебирала пальцы отца, развернула к себе большую ладонь.

— Как тебе удалось выжить после двух инфарктов?

— Повезло. Первый случился на работе, прямо в лаборатории; Еремеев моментально вызвал 911. Второй раз я уже не игнорировал признаки приближающейся катастрофы, был научен опытом первого коллапса. Ну и… сдался в больницу сам при первых симптомах, процесс только-только начался. Береги сердце, Юна. Тем более ты наследственная истеричка, — он ухмыльнулся.

— Не назвала бы это истеричностью. Просто мы многое воспринимаем близко к сердцу.

— Я слишком долго держал всё в себе. Наверное, потому и не выдержал, — вполголоса произнес Петров. — А ты ласковая. Такая ласкунья, тебе очень нужна родительская любовь, физический контакт с родителем. — Он скорчил смешную физиономию. — Неужели тебя не обнимали, не зацеловывали твои… горе-родственники? Это же такое удовольствие.

— Физический контакт у нас ограничивался побоями. И потом мне делалось невыносимо, когда руки, избивавшие меня, тянулись ко мне, чтобы обнять. Поэтому я, как могла, избегала объятий матери. Сейчас я думаю, что она перенесла на меня сразу всё, что не получила от мужа и ещё раньше, в детстве, от своих родителей — мать её была издёрганная и злая, тоже только колотила детей; дед мой… то есть не мой, ну ты понял! — пил после войны, да так и помер… Поэтому ей требовалось, чтобы я ей была и дочерью, и мужем, и матерью. А поскольку это невозможно, то… сам видишь, к чему мы пришли. Я её никогда не любила. И, чувствуя это, она злилась и колотила меня ещё больше. Такой замкнутый круг…

Петров в задумчивости смотрел на дочь.

— С одной стороны, вот так посмотришь на филологов — начитались, бедные, книг, так потом каша у них в голове, мильон вопросов, мильон терзаний. Всегда к вам относился с некоторой жалостью и даже пренебрежением. А с другой стороны… Теперь вижу, что работа тебе помогла. Не только своей рабочей и научной сутью, но тем, что ты, начитавшись всяких своих писателей, так выучилась жизнь анализировать, этой самой жизнью не живя. Жалуешься, что друзей у тебя нет — ну а зачем они тебе, в самом деле. Тебе никто не нужен, тебя самой достаточно. Ты себе и сто раз вопросы задашь, и сомнениями помучаешься, и ответы сама искать будешь, и варианты решений предложишь. Сто друзей у тебя в голове, и не все из них тебе добрые друзья, будем говорить прямо. Я, кстати, такой же.

— Если тебе не нужны люди, почему же ты получился такой ласковый?

— Ласковый я? Правда? — хватая дочь и тиская её, Петров сжал зубы от удовольствия. — На самом деле, был когда-то давно, а теперь уже нет. Просто вот с тобой так получилось. Тебе с самого начала это было важно.

— Да, действительно. Мать как-то увидела, что меня обняла и приласкала после уроков очень хорошая учительница, радуясь моим успехам на олимпиаде. В школе меня обожали, я была лучшей ученицей, знаешь… Так вот, мать потом долго надо мной издевалась: мол, смотреть противно, как ты радуешься и льнешь к чужому человеку; как щенок, которого погладили. Она это с таким непередаваемым презрением произнесла… Я в самом деле устыдилась.

— Надеюсь, им дадут пожизненное. Ну или двадцать лет хотя бы. «Щенка погладили»? Посмотрим, кто и как в тюрьме погладит этих сорвавшихся с цепи сук, — спокойно сказал Петров. — Я все эти годы представлял, что обнимаю тебя, целую, говорю о своей любви, на руках тебя ношу. Неизвестность сводит с ума. Диву даюсь, как не впал в безумие. Не знать, где твой ребёнок, что с ним, жив ли он… кто и как обращается с ним. Как я воображал тебя трёхлетнюю, пятилетнюю… в восемь, десять, четырнадцать лет. Мысленно осыпал тебя поцелуями, умолял выжить. Ну и с самого начала мы с тобой друг друга полюбили, было видно, что ты действительно мой человек во всём, такой ребёнок для души.

Юна заулыбалась собственной догадке:

— Папа, а ведь физика тебе не так важна, как любовь. Это чувствуется по тому, как ты со вкусом обнимаешься и целуешься. Ну признай, что твои уравнения радуют тебя гораздо меньше, чем любовь в твоей жизни.

— Не гораздо. Но меньше, — Петров поразился, как дочь его поняла. — Да уж, раскусила. Всегда таким был. В детстве любил к родителям прижаться-поластиться. Вечно вис на них, пока маленький был. Напрасно! Твой дед, Филипп Андреич, суровый технический работник, женился на моей матери, неописуемой красавице, которая у них в НИИ работала секретарём, и вечно её в чём-то подозревал. По-моему, слежкой за ней и своей ревностью он был занят всё своё свободное время, а от меня отмахивался, как от нежелательного, но неизбежного побочного эффекта их брака.

— А мама твоя что же? Действительно изменяла ему?

— Теперь уж не узнаешь, — засмеялся Петров. — Вот «доктор Крон», как Кроненко себя на сайте именует, мог бы вызвать её на спиритический сеанс… приняв оплату вперёд. В любом случае, я родился точной внешней копией отца, на мать нисколько не был похож. Может, ещё и поэтому он был ко мне совершенно равнодушен. Способности я тоже от него перенял, за это ему спасибо. Только он меня всё ругал: что ты, мол, как девчонка, ласковый, как телёнок! Прекрати, не лезь обниматься, постыдись столько целоваться… Прошу его отправить меня в музыкалку, уж до того на фортепиано хотелось научиться играть — так «не мужицкое это дело»… только бокс и плавание, «расти мужиком». Мать моя тоже свои материнские обязанности выполняла с какой-то унылой обречённостью. Ещё больше нас разобщил мой отъезд — оба очень обозлились, что я учился в России, а уехал работать на Соединённые Штаты.

— Ты бы объяснил им, что наука интернациональна, и работаешь ты со своими телескопами сразу на весь мир.

— У них на это другой взгляд, доча. Был. Отца не стало в прошлом году, мать года на два раньше него ушла.

— О, да они у тебя оба долгожители! Это наследуется, я за тебя спокойна. А как родители отнеслись к тебе… ну… когда трагедия… развод? Поддержали?

— Жена моя им никогда не нравилась, но они и видели-то её единственный раз — мы жили в Москве, в Новосибирск съездили как-то в первый год брака познакомиться. Так что разводу они, пожалуй, обрадовались; вот, говорят, начнёшь новую жизнь… Когда ты пропала, пропало всё… Общаться я отныне хотел только с родителями, которые пережили подобное. Со многими перезнакомился — иных уж и в живых нет. Но от собственных родителей поддержки я не получил. Мать просто сказала: «Ничего, всё проходит, время лечит. Просто не думай об этом, переверни страницу». Ну да, видим по мне, как меня вылечило время… двумя инфарктами и стентированием. Отец меня уж очень своеобразно утешил: дескать, Марине твоей и года не было, это же ещё не человек, не личность, подожди, всё пройдёт, новых детей родит тебе новая жена… Не скумекал твой дед, что для меня значил этот ребёнок. «Что ты так убиваешься, что ты, не мужик, что ли». Ну, я и не убивался, — Петров усмехнулся, — нисколько не убивался, когда отца не стало. Чего огорчаться? Все умирают. Смысл плакать, переживать? Вот ещё — что я, не мужик? Я даже на похороны не поехал. Закопали там в Новосибе где-то — и ладно! Восемьдесят восемь лет отбарабанил — ему многие позавидовать могут! Деньги я им переводил исправно.

— Господи, как же ты такой получился с такими индифферентными родителями?

— Что со мной сделается? Против натуры не попрёшь. Натура всегда готова была продаться за обнимашку, — Петров обнял Юну за шею так, как обычно она обнимала его. — Кстати, мне кажется, ты такая красавица в свою бабушку.

— А с женой ты… был ласков?

— Да, — нехотя ответил Петров. — Была у меня такая потребность. Пока оставался влюблён.

— Значит, больше чувств не осталось?

— Юночка, да какие там чувства после всего?

— А я… её любила? Тянулась к матери хоть немного? Или только к тебе?

— Если быть совсем откровенным, мне кажется, тебе нравился её запах. Ты могла подолгу, замерев, её обнюхивать. Это нас удивляло. Ну и, мне кажется, ты любила её голос. Когда она тебе читала или разговаривала с тобой, ты выглядела крайне заинтересованно и мечтательно. У меня была семья, Юна, представляешь. Настоящая семья, меньше года… никого счастливее меня на свете не было. Иной раз утром просыпаюсь, ещё глаза открыть не успел, а счастье уже по всему телу бегает — по рукам, по ногам, в голове приятно так постукивает, как шампанское. И всё рухнуло. В одночасье. До сих пор удивляюсь, как выжил, как руки на себя не наложил. Потом вспоминаю двухзеркальные телескопы нового поколения, свои расчёты… и понимаю, что только работа меня вытянула. Любимое дело. Которым я, тем не менее, без тебя наслаждался совсем не так, как если бы ты была рядом все эти годы. Но всё-таки.

— Ты ещё насладишься! — поспешно заверила Юна. — Мы с тобой вместе в Уиппл съездим, и там ты будешь по-новому наслаждаться. А вот я… если бы у меня был хотя бы ты… ладно уж мать… то я была бы сейчас благополучнее, — с горечью и досадой произнесла Юна. На глазах снова выступили слёзы.

— Да погоди ты ныть, поясни. Как это — благополучнее? — постарался Петров отвлечь дочь от переживаний. — Зарабатываешь ты для своих лет хорошо, в придачу вон сколько грантов и наград, ну умница же. Куда благополучнее-то? Академиком, что ли, избраться в двадцать лет хотела?