Чтение онлайн

Однако положение становилось безнадежным. Кто-то из слуг взял на поводки двух черных собак и в сопровождении домоправителя и других слуг с факелами пустился в поиски по дорожкам сада. Собаки вели их прямо к тому месту, где спрятались беглецы. До них доносились приближающиеся голоса и треск смоляных факелов, осыпавших листву искрами.

– Это конец, - прошептала Анжелика.

– Не бойся, девочка. Закрой лицо покрывалом и ничего не говори, что бы ни случилось. Делай, что я скажу, - он мягко, но решительно поднял ее на руки и положил на покрытую мхом землю. Его тело уже освещалось светом факелов, показавшихся в зарослях кустарника. Ощущение его мускулистой груди, прижимающейся к ней, и бороды, щекотавшей ее лицо, заставило Анжелику забыть о своем волнении. Колен Патюрель сжал ее еще сильнее. В его мускулистых руках она была как птица, которую он мог с легкостью сдавить. Она закинула голову назад, пытаясь перевести дыхание, и не могла выдавить из себя ни звука.

Со всех сторон слышался смех слуг и голос хозяина дома, ругавшегося по-арабски. Хозяин принялся пинать Колена Патюреля, который решил встать на ноги.

– Ну, Жозеф Жиллард, - злобно сказал он по-французски.
– Ты что, не можешь оставить парочку наедине? Видит бог, у меня нет десяти жен, как у тебя.

Родани, который был не кем иным, как Жозефом Жиллардом, ренегатом-французом, поставщиком боеприпасов, то краснел, то бледнел:

– Ты, дурак-христианин, - заорал он, потрясая кулаком.
– Я научу тебя блудить в моем саду! Ты заплатишь за свое вечное бесстыдство, Колен Патюрель. Не забывай, что ты всего лишь раб.

– Я такой же человек, как другие, и к тому же я француз, как и ты, насмешливо ответил нормандец.
– Давай, давай, старина, не придирайся, если такой бедный раб, как я, удовлетворит свои желания с девочкой.

– Завтра я пожалуюсь султану.

– Так ты хочешь, чтобы моим стражам отрубили головы? Мне султан отпустит двадцать плетей. Он знает меня. Он дает мне кое-какие привилегии, вроде этой, и если я днем хорошо поработал на него, он знает, что лучший способ отблагодарить меня - это послать мне одну из своих мавританочек. С чего мне отказываться? Или ты не согласен со мной?

– Но почему в моем саду?
– все еще сердясь, спросил Сиди Родани.

– Здесь такая мягкая трава, и мои товарищи будут мне завидовать.

– Твои товарищи!
– ренегат пожал плечами.
– Ты думаешь, наверное, что эти полутрупы еще хотят женщин? Эта забава только для тебя.

– Ты прав, старина. Священник в моей деревне учил меня, когда мне было шестнадцать. "Колен, - говорил он, - тебя погубит женская хитрость". Помнишь, Жиллард, когда мы лавировали перед входом в порт Кадиса и...

– Нет, не помню, - закричал ренегат.
– И я хочу видеть, как ты уберешься отсюда. Кстати, как ты попал в мой сад?

– Через маленькую калитку вон в том конце. Между прочим, я делал для нее замок и кое-что знаю про то, как он открывается.

– Взломщик! Первое, что я сделаю утром, - это сменю замок.

Под градом палочных ударов и пинков слуги довели Колена Патюреля и Анжелику до калитки в конце сада. Она была заперта, но слуги, раздраженные таким свидетельством их беззаботности, не пытались решить эту загадку, а открыли дверь и бесцеремонно вытолкали невольников прочь.

Колен Патюрель пустился в путь по темным улицам, Анжелика следовала в одном-двух шагах за ним. Они петляли по бесконечному лабиринту улиц, с которыми Колен был хорошо знаком.

– Когда мы выйдем из города?
– шепотом спросила Анжелика.

– Мы не собираемся выходить из города, - он остановился и постучал в дверь около забранного красной решеткой окна, за которым горела лампа. После того, как он сказал через глазок несколько слов, дверь отворилась, и показался человек в длинном черном плаще. Его бархатные глаза внимательно смотрели на них из под черной ермолки.

– Это Самюэль Манморан, зять старого Савари, - сказал Колен Патюрель. Мы в гетто. Здесь мы можем найти убежище.

Остальные беглецы ожидали их в следующей комнате, где странного оттенка стеклянные шары венецианских ламп отбрасывали таинственный свет на их бледные лица и жиденькие бородки. Здесь были Пиччинино-венецианец, маркиз де Кермур, Франсис Баргу из Арле, Жан д'Гарростегю, старый Колен и Жан-Жак из Парижа. Анжелике все они показались жалкими отребьями человечества, и она с трудом могла поверить, что все они французы. Она прислонилась к двери, чтобы передохнуть, пока нормандец представляет ее будущим спутникам. Все громко смеялись над его рассказом об эпизоде в саду Сиди Родани:

– Если бы они узнали, что застали меня за похищением будущей фаворитки Мулаи Исмаила!..

Потом они повернулись к Анжелике, и их лица окаменели.

– Ого!
– присвистнул Жан-Жак.
– Уже не все слава богу. Девочка ранена.

– Нет, это кровь того большого дьявола, которому я воткнул нож в спину.

Анжелика оглядела себя - она вся была покрыта грязью и кровью. Тут вошла молодая еврейка и увела ее за руку в другую комнату, где дымился паром котел с горячей водой. Анжелика принялась срывать с себя одежду. Женщина предложила свою помощь, но Анжелика отказалась. Она скомкала испачканную кровью одежду и прижала ее к груди. "Не задавай слишком много вопросов, Бирюза. Знай только, что звезды не лгут..." Она не выдержала и разразилась рыданиями, и слезы струились по ее щекам, когда она отстирывала со своего покрывала кровь главного евнуха Османа Фараджи.

* * *

Здесь, в гетто, семеро христиан находились под защитой барьеров, воздвигнутых вековой ненавистью и жестокостью. Мудрость диктовала, что еврею не стоит оказываться после захода солнца в арабской части города, а арабу слишком долго задерживаться в гетто после наступления темноты. Но именно в то время евреи составляли в Мекнесе влиятельную часть населения, как это случалось раз или два в столетие, потому что Мулаи Исмаил связал себя с ними многочисленными обязательствами. Их престиж поднимался настолько, что они, кажется, могли проносить что угодно и даже укрывать беглых рабов. Это давало Манморану большое внутреннее удовлетворение, особенно когда он являлся во дворец и падал ниц перед султаном, который с пеной у рта рвал и метал от гнева из-за потери Колена Патюреля и других рабов и клялся, что приведет их обратно в цепях и предаст страшной смерти.

Манморан погладил свою длинную бороду и кивнул:

– Ты прав, о повелитель, я разделяю твой гнев.

Мулаи Исмаил был проницательным человеком, но он никогда не мог прочесть мыслей этого еврея, который создал богатство его отца Мулаи Арчи. Это обижало султана и вызывало его негодование, и в нем потихоньку, как на дрожжах, рос гнев, который когда-нибудь должен был излиться во вспышке разрушения. "Когда-нибудь, - обещал он себе, глядя в сторону стен гетто, - в один прекрасный день..."

План Колена Патюреля был самым дерзким из всех, которые когда-либо разрабатывались беглецами. Пока стража султана будет снаряжать погоню на север и запад, группа на три дня укроется в недрах гетто, в нескольких футах от преследователей. А потом они направятся на юг.

Но для беглецов эти три дня в доме Самюэля Манморана, сына Захария, тянулись нестерпимо медленно. Вечером второго дня группа всадников с шумом пронеслась по узкой улице. Жена Самюэля Рашель, на цыпочках выглядывавшая через решетку, сообщила на смеси французского и арабского языков: