Чтение онлайн

– Да, ваше величество?
– отозвался Кермур.

Он пользовался этим титулом без иронии. Все рабы приняли это обращение за годы, прошедшие с того момента, как он впервые навел порядок в их унизительном и беспокойном существовании. В этом обращении был даже оттенок привязанности со стороны тех, кто восхищался им, и трепет - у тех, кто его боялся. Им нужно было чувствовать чью-то власть над собой, и Колен Патюрель, несомненно, был их отважным представителем. Он дал им больницу и врачей для больных, лучшую пищу, а также вино, коньяк и табак; право отмечать крупные христианские праздники; наконец, отцов-тринитариев. Правда, этот последний акт в конце концов оказался не столь уж удачным, но он продолжил путь для дальнейших переговоров.

Маркиз де Кермур искренне восхищался Коленом Патюрелем и с радостью подчинялся ему, потому что признавал в нем умного вожака, какого ему еще не приходилось иметь во время службы в королевском флоте; он попал в неволю двадцатилетним младшим лейтенантом. Он был телохранителем при короле рабов, поскольку являлся лучшим фехтовальщиком, и Колен получил для него позволение носить шпагу.

Когда он узнал, что его командир в третий раз планирует побег, он присоединился к нему. Фактически Колен Патюрель увлек за собой всю свою бригаду или, как их называл Мулаи Исмаил, "мулов". Теперь он обернулся и позвал их из соседней комнаты: "Товарищи, сюда!"

Рабы вошли и встали перед ним в шеренгу. Кермур присоединился к ним.

– Друзья, сегодня вечером мы отправляемся. Потом я дам окончательные распоряжения, но сначала хочу кое-что сказать вам. Нас семеро - шесть мужчин и одна женщина. Женщина - это в какой-то степени обуза для нас, но она вполне заслужила нашу помощь в организации ее побега на свободу. А теперь слушайте: если мы хотим достичь своей цели, мы должны держаться вместе. Нас ждут голод, жажда, усталость, раскаленное солнце пустыни и страх. Но между нами не должно быть злобы - той злобы, которая зреет среди людей, вынужденных жить вместе и желающих одного и того же. Думаю, вы понимаете, что я имею в виду. Этого не должно быть, друзья, или мы погибли! Женщина, которая сейчас с нами, - он показал на Анжелику, - не предназначена никому из нас и никому не принадлежит. Она рискует так же, как и мы. Для нас она не женщина, а товарищ. Первому же, кто осмелится заигрывать с ней или обнаружит какое-либо иное чувство, кроме глубочайшего уважения, придется отвечать передо мной, и вы знаете, как, - он сжал могучие кулаки.
– А если это повторится, мы будем судить его по своему собственному закону, и как бы ему не оказаться пищей для стервятников.

"Как хорошо он говорит и как он строг", - подумала Анжелика, на которую подействовал его тон.

Она столько раз видела Колена Патюреля в свою щелку, что знала его лучше, чем он знал ее. Он был ее знакомым, и все-таки сейчас, когда она видела его вблизи, у нее кожа пошла пупырышками при виде следов его мучений - глубоких шрамов, следов от ожогов на руках и ногах, а особенно все еще заметных на ладонях и на тыльных сторонах рук отверстий от гвоздей, которыми он был распят над воротами города. Ему еще не было сорока, но в висках уже пробивалась седина - единственное проявление слабости его несокрушимой, как скала, натуры.

– Вы согласны со мной?
– спросил он, давая им время обдумать сказанное.

– Да!
– ответили все вместе.

Маркиз предложил одно ограничение: "Пока мы вновь не вступим на христианскую землю".

– Что до тебя, старый бездельник, - сказал Колен, со смехом кладя руку ему на плечо, - после этого - да здравствует свобода! Свобода во всем! Ах, друзья мои, как мы заживем!

– Я буду есть три дня подряд, - заявил Жан-Жак с горящими глазами.

Они вышли, разговаривая о том, что каждый из них собирается делать, как только окажется в стенах португальского Эль-Джажида или испанской Сеуты. Колен Патюрель, однако, остался в комнате вместе с Анжеликой.

– Вы слышали, как я говорил. Вы тоже согласны со мной?

– Конечно. Благодарю вас, сир.

– Я говорил так не только из-за вас, но из-за нас самих тоже. Малейшее несогласие в таком деле, как побег, - и наша судьба решена. А кто держит в своей руке яблоко раздора со времен сотворения мира? Женщина! Как, бывало, говорил старый священник в моей родной деревне: "Женщина - огонь, мужчина трут, а дьявол - ветер". Я не хотел брать вас с собой. Мы берем вас только ради старины Савари. Если бы мы не взяли вас, евреи отказались бы помогать даже за деньги. Они с трудом признают за своего, но раз уж признали обращаются как с человеком своего народа. Так было и с Савари: он стал для них одним из них. Единственное, чего он хотел, - это выручить вас из гарема, и ради него мы должны выполнить это самое большое его желание. Я делаю это с радостью, потому что он нравился мне. Каким он был очаровательным собеседником! А как много знал! В сто - нет, в тысячу раз больше, чем все мы вместе взятые. Итак, мы берем вас с собой. Но я должен попросить вас знайте свое место. Вы не девочка, и вы привыкли жить среди мужчин, но не забывайте, что ваши товарищи годами жили без женщин. И они без труда вспомнят, чего они были лишены. Оставайтесь сама собой и закрывайте лицо покрывалом, как мавританки. Никогда не вредно следовать моде, если вы понимаете, о чем я говорю.

Анжелику раздражал этот разговор. Хотя она и знала, что он совершенно прав, тон, которым он предупреждал ее, совсем ей не нравился. Или он думает, что она может заинтересоваться этими бледными, волосатыми, вонючими христианами? Ни для одного из них она недоступна. Она настроилась быть любезной с ними, но теперь, когда ей было велено удерживать дистанцию, она будет исполнять это еще с большей радостью.

– Хорошо, ваше величество, - ответила она несколько насмешливо.

Нормандец прищурился.

– Ты не должна звать меня так, дорогая. Я сложил свою корону. Я - Колен Патюрель из Сен-Валери-Ан-Ко. Как тебя зовут?

– Анжелика.

Его бородатое лицо осветилось улыбкой, он внимательно посмотрел на нее:

– Отлично! Такой и оставайся - ангельской!

Вернулся Мармонден, рыцарь Мальтийского ордена.

– Думаю, время сейчас подходящее, - сказал он.
– Кто-то сказал им, что беглецы направились по дороге в Санта Круз. За ней и следят. Пора!

Колен Патюрель провел рукой по своим растрепанным светлым волосам, и его лицо исказилось.

– Не знаю, должен ли я делать это, - произнес он.
– О, месье, когда я думаю обо всех этих бедных душах, которых я оставляю в рабстве...

– Не кори себя, - мягко сказал рыцарь.
– Тебе пришло время уходить. Если ты не пойдешь, смерть отберет тебя у твоих товарищей.

– Когда я попаду в христианскую страну, - сказал Колен Патюрель, - я дам знать о твоей судьбе мальтийским рыцарям, чтобы они могли выкупить тебя.

– Нет, это бесполезно.

– Почему?

– Я не хочу покидать Мекнес. Я монах и священнослужитель, и я знаю, что мое место здесь, среди неверных.

– Ты кончишь на эшафоте.

– Возможно. Но наш Орден учит, что мученичество - единственная смерть, достойная его рыцарей. А теперь - прощай, мой дорогой брат.

– Прощай, сир рыцарь.

Двое мужчин положили руки на плечи друг другу. Потом де Мармонден так же попрощался с каждым из шестерых остальных рабов, называя каждого по имени, как будто высекал их имена в своем сердце. Он смотрел на них с печалью, потому что знал, что за последние десять лет ни один человек не сумел успешно бежать из королевства Марокко.

Он молча поклонился Анжелике, потом вышел в темноту узкой улочки.

Глава двадцать шестая

Христиане натянули на лица капюшоны своих бурнусов. Они оделись совершенно по-мавритански и натерли бритые лица соком грецкого ореха, чтобы кожа стала темнее. Только Жан-Жак был одет в длинный черный еврейский плащ. На Анжелику намотали столько покрывал, что дальше некуда, а лицо до самых нижних век повязали непрозрачным покрывалом. Как она благословляла ревнивость мавров, благодаря обычаям которых она могла так укрыться!