Чтение онлайн

Вечером, во время разгрузки рабов, у причала ждал араб в плаще с капюшоном. Анжелика едва вступила на набережную под наблюдением Кориано, как Савари, ничем не ограниченный, присоединился к ним. Вдруг он сунул в ладонь Кориано горсть цехинов.

– Где ты достал эти деньги, старая жаба?
– взревел пират.

– Вы не станете богаче оттого, что узнаете это... Или оттого, что скажете капитану, - зашептал аптекарь.
– Позвольте мне остаться на пять минут наедине вон с тем арабом, и я дам вам еще больше.

– Так ты можешь замыслить с ним план побега?

– А если и так, что это меняет? Вы думаете, что цена, которую вы выручите за мой старый скелет, составит хотя бы те тридцать цехинов, которые я дал вам?

Кориано подбрасывал в руке медные монеты, колеблясь между справедливостью и здравым смыслом, потом отвернулся и сосредоточил все свое внимание на сортировке товара: старики и больные в один угол; крепкие мужчины в другой; молодые и красивые женщины в третий - и так далее.

Савари рысцой бросился к арабу. Через короткое время он вернулся и бочком подобрался к Анжелике.

– Это и в самом деле Али Мектуб. У него есть племянник Мохаммед Раки, живущий в Алжире. Тем не менее дядя помнит, что племянник ездил в Марсель по поручению европейца, на которого долгое время работал в Судане, где этот человек, очень ученый, добывал золото.

– Как он выглядел? Может он его описать?

– Не волнуйтесь. Я не могу выспрашивать у него о подробностях при первом знакомстве. Но сегодня вечером или завтра я собираюсь поговорить с ним подольше.

– Как вы сумеете добиться этого?

– Это мое дело. Положитесь на меня.

Их разделил Кориано. Анжелику препроводили во французский квартал города под строгой охраной. Наступал вечер, и из таверн без передних стенок, вытянувшихся вдоль улицы, доносились звуки тамбуринов и флейт.

Дом, в который они вошли, напоминал небольшую крепость. Д'Эскранвиль находился там, окруженный полуевропейской обстановкой, в которой изящная мебель и картины в золоченых рамах соседствовали с восточными диванами и с вездесущим кальяном. Запах опиума пропитал всю комнату.

Он пригласил Анжелику выпить с ним кофе - такого не случалось с того памятного вечера на острове среди мраморных богинь.

– Ну, моя красавица, мы в порту. Через несколько дней все любители красивых девушек, которые пожелают расстаться с приличной суммой, чтобы приобрести редкость, смогут как следует рассмотреть вашу фигуру. Мы дадим им достаточно времени, можете не сомневаться.

– Вы жестоки, - сказала Анжелика, - но я сомневаюсь, что вы наберетесь наглости выставить меня на аукцион... да еще раздетой.

Пират очень громко рассмеялся:

– Чем больше я покажу вас, тем больше вероятность получить столько, сколько я хочу - двенадцать тысяч пиастров.

Анжелика подпрыгнула, глаза ее сверкали:

– Этого не будет никогда!
– закричала она.
– Я не дойду до такого срама. Я не рабыня. Я придворная дама французского короля. Никогда, никогда я не потерплю этого. Попробуйте только сделать со мной что-нибудь подобное, и я заставлю вас пожалеть об этом в сто раз сильнее, чем вы можете вообразить.

– Наглая потаскуха!
– взревел д'Эскранвиль, хватаясь за плеть.

– Оставьте ее в покое, капитан, - наконец не выдержал одноглазый помощник.
– Вы можете покалечить ее. Не стоит украшать ее синяками. Посидит немного в подземной тюрьме - и стыдливости в ней поубавится.

Маркиз д'Эскранвиль был не в состоянии прислушаться к этим доводам, но помощник аккуратно оттеснил его в сторону, и он растянулся на диване, обрушив свою плеть на пол.

Кориано схватил Анжелику за руку, но она оттолкнула его, заявив, что вполне способна идти сама. Она никогда не была особенно расположена к этому человеку с волосатыми татуированными руками, который выглядел точь-в-точь как полагалось выглядеть подлому пирату, - с черной повязкой на одном глазу, с головой, обвязанной красным платком, из-под которого свисали на небритые щеки грязные волосы. Он пожал плечами и повел ее через продуваемые сквозняками коридоры старого дома, полукрепости, пол у гостиницы. Заставив ее спуститься на пролет каменной лестницы, он остановился перед дверью, щедро обитой средневековым железом, вытащил связку ключей и повернул лязгнувшие замки.

– Заходите!

Анжелика замешкалась на пороге темной дыры, которую он распахнул перед нею. Он толкнул ее и запер дверь.

Теперь она была одна в мрачной темнице, освещаемой только маленьким зарешеченным окошком под потолком. Здесь не было даже соломы для лежанки, единственной "обстановкой" служили три цепи с кандалами для рук и для ног, вделанные в стену. Этот мерзавец по крайней мере не заковал ее в цепи.

"Они же боятся причинить мне вред", - отметила она про себя.

Плечи в том месте, где по ним прошлась плеть, горели. Она упала на пол. Было тихо, как в могиле. Наконец-то она смогла собраться с мыслями - правда, без удобств, но зато и без чувства отчаяния. Она понимала, что ее спокойствие объясняется новостями об арабском купце Али Мектубе, которые Савари недавно шепнул ей.

Анжелика снова и снова повторяла каждое его слово, чтобы не потерять надежду. Она правильно делала, что, несмотря на тяжелейшие несчастья, стремилась на Крит. Тонкая нить не порвалась, и в конце пути она еще различала свет надежды. Теперь нельзя обманывать себя. Долгое время ее поиски не приносили никакого определенного результата. Где и когда сможет она встретить племянника Али Мектуба? Она не знала даже, каким образом вернет себе свободу - или ее ожидают ужасы гарема.

Тем не менее она, должно быть, заснула, и заснула крепко, потому что, проснувшись, обнаружила возле себя медный поднос, от которого доносился аппетитный запах турецкого кофе. На нем лежали еще засахаренные фисташки и несколько медовых лепешек.

Она уже кончала завтрак, когда в подземелье послышались отзвуки голосов. Приближались чьи-то шаги. Ключ заскрежетал в замке, и одноглазый втолкнул двух женщин, одна из которых была под покрывалом, и обе по-турецки осыпали его страшными проклятиями. Тюремщик ответил им ругательством на том же языке и, заперев всех троих, удалился, ворча что-то.

Обе женщины забились в угол подземелья и с ужасом уставились на Анжелику, пока не рассмотрели, что она тоже женщина. Тогда они разразились истерическим смехом.

Анжелика уже привыкла к полумраку и разглядела, что женщина под покрывалом была одета в турецкие шаровары, черную шелковую кофту и короткую бархатную курточку. Ее густые черные волосы, казавшиеся еще более темными от зеленой хны, были прикрыты красной бархатной шапочкой, с которой свисала газовая вуаль, скрывавшая лицо. Увидев, что она находится в обществе одних только женщин, она откинула покрывало, и стали видны длинные, голубоватые ресницы, обрамлявшие оленьи глаза. Она была бы безупречной красавицей, если бы не громадный нос. На шее блестела золотая цепь, на ней висело распятие, которое она поцеловала несколько раз, потом перекрестилась сама.