Чтение онлайн

Лицо гостя опять омрачилось, и он с негодованием прикрыл глаза, потом снова успокоился и сказал:

– Хозяин любил меня и подарил мне на память вот это, - из того же кожаного мешочка он достал драгоценный камень, оправленный в серебро. Анжелика узнала его с первого взгляда - топаз!

Этот камень не имел особенно высокой цены, но Жоффрей де Пейрак очень дорожил им, потому что он принадлежал его семье уже много поколений. Он любил называть его своим счастливым талисманом. Она видела, как он носил его на серебряной цепочке поверх бархатного камзола. Позже, в Марселе, он показал его отцу Антуану, чтобы удостоверить свою личность.

Она взяла камень из рук мавра и, закрыв глаза, в экстазе прикоснулась к нему губами.

Савари молча наблюдал за ней.

– Что вы намерены делать?
– спросил он наконец.

– Попробую добраться до Бона, чего бы мне это ни стоило!

Не так-то просто оказалось уговорить мальтийских рыцарей взять молодую маркизу на борт галеры, чтобы доставить ее в Бон. Граф де Рошебрун, Балифф де Ла Марш, де Роже и даже дон Хосе де Альмандо - все старались отговорить ее от такой безумной затеи. В Берберии, говорили они, христианская женщина не может сойти на берег, не подвергаясь неописуемым опасностям. Женщина там - всего лишь рабыня, предназначенная, чтобы угождать, в лучшем случае одалиска, запертая в гареме. Только еврейки могут свободно передвигаться, но даже и им запрещено выходить за пределы гетто.

– Но я собираюсь в Бон, - настаивала она.
– Это католическая колония.

– Еще хуже, - отвечали ей. В подобные поселения на африканском побережье клещами вцепились испанцы и дразнят берберийских львов. Что она, придворная французская дама, будет делать среди этих мелких торговцев, находящихся под защитой Андалузского гарнизона, по жестокости не уступающего самим маврам? Что она может найти в этой забытой богом дыре? Уж не хочет ли она накликать на себя беду почище тех, которых ей удалось столь счастливо избежать?

Наконец Анжелика направилась к самому великому магистру ордена, принцу Никола Котоне, французу английского происхождения, и из очень знатной семьи. Она в открытую поведала ему о своей трагической любви и о том, как через десять лет она наконец доподлинно узнала, что ее муж жив.

Великий магистр внимательно выслушал ее. Когда она кончила, он долго молчал, потом вздохнул. Многое в ее рассказе ему не нравилось, особенно то обстоятельство, что ее муж, знатный христианский дворянин, мог оказаться в таком ужасном месте, как Бон.

– Вы говорите, он путешествовал по этим местам и остался невредимым?

– Так мне сказали.

– Тогда он, должно быть, ренегат. Он, наверное, живет как мусульманин, с гаремом из пятидесяти жен. Если вы найдете его, это окажется опасным для вашей души - я уже не говорю о самой жизни.

– Не знаю, беден ли он, ренегат ли он, - проговорила она с бьющимся сердцем, - я знаю только, что он мой муж перед богом, и я собираюсь найти его.

– Счастлив человек, внушающий такую привязанность, - лицо великого магистра смягчилось, потом он снова заколебался.
– Ах, дитя мое, ваша молодость и ваша красота беспокоят меня. Чего только не может случиться с вами здесь, на Средиземном море, когда-то принадлежавшем христианам, но теперь попавшим в руки ислама. Какое горе чувствуем мы, рыцари Иерусалима, видя, как наши силы повсюду отступают. Теперь мы должны возвращать не только святые земли, но также и Константинополь, древнюю Византию, где под сводами святой Софии, ныне превращенной в мечеть, зарождалось христианство, - он умолк, углубившись в свои мысли.

Анжелика вернула его из задумчивости:

– Я знаю, почему вы не хотите отпустить меня. Вам не хочется платить за меня выкуп.

Старый прелат покраснел от смущения:

– Положим, это было бы неплохим оправданием моим стараниям отговорить вас от глупости, но на самом-то деле я только что узнал от наших банкиров в Ливорно, что условленная сумма переведена вашим поверенным нашему приору в Париже, - глаза его заблестели.
– Ну, мадам, я согласен, что женщина, которая завоевала себе свободу, может употребить ее даже во вред себе, если ей кажется, что она должна это сделать. На этой неделе галера барона фон Нессенода опять выйдет в море, в рейд к берберийскому побережью. Я разрешаю вам отправиться на ней.

Но даже когда лицо Анжелики вспыхнуло от радости, он не смягчился. Нахмурившись и указывая на нее пальцем с кардинальским перстнем, он нараспев проговорил:

– Не забудьте моих советов. Берберы невероятно жестоки. Даже турецкие паши, и те боятся их, потому что эти пираты обвиняют турок в прохладном отношении к вере. Если ваш муж в дружеских отношениях с ними, то лишь потому, что стал одним из них. Для спасения вашей души вам лучше оставаться верной Кресту, мадам, - и, видя, что ему не удается поколебать ее, он нежным голосом добавил: - На колени, дитя мое, и позвольте дать вам мое благословение.

Галера плыла, оставляя за кормой янтарные валы Мальты. Барон фон Нессенод мерял шагами палубу, как уверенный в себе адмирал. Внизу, в каюте, два французских купца - торговцы кораллами - беседовали с напыщенным голландским банкиром и с молодым испанским студентом, едущим к своему отцу, офицеру бонского гарнизона. Если не считать Анжелики и Савари, это были единственные штатские лица на борту. Естественно, разговор в конце концов коснулся шансов избежать встречи с берберийскими пиратами.

Эта галера была просторнее галеры французского королевского флота. Пассажиры могли отдохнуть на жестких скамьях в укромном уголке под прикрытием парусинового табернакля.

Анжелика страдала от нетерпения и одновременно - сама не зная почему от тревоги. Совсем не об этом она мечтала. Если бы не увиденный его топаз, она не поверила бы посланцу, который предъявил ей камень. В его глазах была видна хитрость. Она так и не смогла вытянуть из него еще какие-нибудь подробности; он лишь разводил руками с какой-то странной улыбкой, как будто говорил: "Я сказал все, что знаю".

Ей на ум шли страшные предсказания Дегре. Как примет ее Жоффрей де Пейрак через столько лет, оставивших свои следы и на их телах, и на сердцах? У каждого из них были свои невзгоды, свои знакомые... И свои возлюбленные. Легко ли будет им встретиться снова?

В ее золотых волосах теперь блестели одна или две седые пряди, но она все еще переживала первый расцвет молодости и была даже более прекрасной, чем во времена своего первого брака, когда черты лица еще не успели приобрести определенности, фигура не вполне сформировалась, а походка еще не приобрела королевской грации, придававшей ей теперь такую выразительность. Все эти изменения произошли вдали от взора Жоффрея де Пейрака и его влияния. Жестокая рука судьбы лепила ее вдали от него.

А он? Преследуемый, изнуренный бесчисленными несчастьями, лишенный состояния, оторванный от прежней своей жизни, - сохранил ли он свой характер, за который она так нежно его любила?

"Мне страшно", - прошептала она про себя. Она боялась, что он испортит каким-нибудь грубым замечанием тот кульминационный момент, когда она снова увидит его. Дегре предупреждал ее об этой возможности. Но ей никак не удавалось убедить себя, что Жоффрей де Пейрак может пасть так низко.

Эти сомнения почти отняли у нее силы. Как ребенок, она снова и снова твердила про себя, что хочет опять увидеть его, свою любовь, своего возлюбленного из Дворца Веселой Науки, а не другого, не незнакомца в чужой стране, в которого он мог превратиться. Она стосковалась по его восхитительному голосу. Кстати, Мохаммед Раки ничего не говорил о его голосе. Да можно ли петь в Берберии? Под этим безжалостным солнцем? Среди этих темнокожих людей, которые так же легко рубят человеческие головы, как выпалывают сорную траву? О, что могло случиться с ним?..