Чтение онлайн

Осман Фараджи, которого позвали, чтобы он прекратил скандал, жестом приказал ему опустить хлыст, но евнух продолжал кричать, что настало время примерно наказать эту строптивую рабыню. Не обращая на него внимания, Осман Фараджи перевел взгляд на Анжелику и мягко сказал по-французски:

– Не хотите ли чаю? или лимонаду? Не хотите ли, чтобы вам принесли шашлыков? или голубиного паштета с корицей? или миндальных пирожных? Должно быть, вы хотите и пить, и есть.

– Я хочу свободы, - заявила Анжелика.
– Я хочу видеть небо. Я хочу выйти из этой тюрьмы.

– Если это все, - мягко ответил главный евнух, - то, пожалуйста, следуйте за мной.

Стражники были безмерно счастливы видеть, как ее уводят от них. Она начала наводить на них ужас.

Они снова поднялись по узкой лестнице, потом еще по одной, и еще, и еще - пока наконец она не оказалась на поднимающейся уступами плоской крыше под простирающимся во всю свою ширину звездным небом. Серебряный свет пронзал холодный туман, поднимавшийся с моря, и превращал его в голубоватое покрывало, скрывавшее от взгляда все предметы, даже купол ближайшей мечети. В лунном свете минареты выглядели почти прозрачными, и от этого у нее слегка кружилась голова - в изменчивом свете ей казалось, будто они покачиваются.

Осман Фараджи внимательно наблюдал за Анжеликой. Как будто это внезапно пришло ему в голову, он предложил:

– Не хотите ли турецкого кофе?

Ноздри Анжелики вздрогнули. Она сразу поняла, что именно этого ей и не хватало с тех пор, как она оказалась в Алжире.

Не ожидая ее согласия, Осман Фараджи хлопнул в ладоши и что-то коротко приказал. Через несколько мгновений раскатали ковер, вокруг него разложили подушки. Внесли низкий столик, и аромат кофе сразу же смешался с запахом жасмина, доносящимся из теплого мрака.

Осман Фараджи отпустил рабов. Сидя со скрещенными ногами против Анжелики, он сам взялся прислуживать ей, предлагая обычный красный перец, а также абрикосовый ликер. Но она предпочла пить его только с небольшим количеством сахара. Она прикрыла глаза и погрузилась в глубокую ностальгию.

"Запах кофе напоминает мне Кандию... и зал для аукционов, где его аромат смешивался с табачным дымом... Хотела бы я вновь оказаться в Кандии, чтобы снова повторилась та минута, когда чья-то рука подняла мою голову... И я вознеслась на крыльях блаженства... И кофе пах так сладко. Тогда, в Кандии, я была счастлива!"

Она сделала несколько глотков и расплакалась, горло ей сжали рыдания, которые она пыталась подавить. Вот уж чего она действительно меньше всего хотела - это проявлять слабость перед главным евнухом, не говоря уж об ее абсурдном признании. В Кандии она была не более чем ничтожной затравленной рабыней, выставленной на аукцион. Но в Кандии у нее еще были надежды на достижение цели. И там с ней был старый друг - трудолюбивый смешной Савари, который ободрял ее, заботился о ней, направлял ее, передавал ее письма через решетки подземной тюрьмы, подавал ей знаки из-под нищенских лохмотьев, в которые переоделся для маскировки. Где-то он теперь, бедняга Савари? Быть может, ему вырвали глаза и заставили вертеть жернов вместо осла? Или, может быть, его швырнули в море или бросили собакам? Они вполне способны на такое.

– Не понимаю, - сказал Осман Фараджи, - с чего бы вам плакать. Вы только сами сбиваете себя с толку.

– Неужели, - отвечала Анжелика, всхлипывая, - вы в самом деле не можете понять, как может рыдать женщина, оказавшаяся вдали от своего народа, да еще в тюрьме! И я не одна в таком положении. Послушайте только, как стенает любая другая женщина.

– Но вы - другое дело, - он поднял руку и помахал длинными пальцами, украшенными перстнями и ярко-алыми ногтями.
– Женщина, которая свела с ума д'Эскранвиля, Грозу Средиземноморья... которая заставила дона Хосе де Альмандо, самого осторожного торговца, которого я знаю, поднять цену до двадцати пяти тысяч пиастров... которая удрала от не знающего поражений Рескатора... которая осмеливалась выкрикивать оскорбления прямо в лицо Меццо-Морте... Это уже рекорд. Такая женщина, мадам, не плачет и не впадает в прострацию.

Анжелика немного посопела, нашла носовой платок и допила остывший к этому времени кофе. В конце концов восхищенная речь Османа Фараджи произвела впечатление, и ее настроение поднялось.

– Не хотите ли фисташковых орешков? Они привезены из Константинополя. Хороши?

Анжелика разгрызла один орешек и заявила, что пробовала лучше.

– Где?
– спросил Осман Фараджи с интересом.
– Не помните ли вы имя и адрес человека, у которого вы их покупали?
– Он добавил, что на его ответственность возложено удовлетворение вкусов сотен женщин Мулаи Исмаила. Благодаря его усилиям гаремы Мулаи Исмаила были обставлены самыми роскошными вещами в Берберии. Когда она попадет в Мекнес, она сможет увидеть все сама.

Анжелика встала, сжав кулаки:

– Я никогда не окажусь в Мекнесе. Я хочу получить свободу.

– И что вы будете с ней делать?

Этот вопрос был задан так легко, что охладил Анжелику. Она могла бы воскликнуть, что хочет вернуться к своему народу и вновь увидеть родную землю, но вдруг поняла, что не знает, чего она теперь хочет, и самое ее существование показалось ей никчемным. У нее не оставалось привязанностей, кроме двух ее сыновей, но и тех она покинула ради своих безумных планов.

– Здесь или там, - говорил главный евнух, - куда бы ни послал нас Аллах, давайте вкушать радости жизни. Женщины отлично умеют приспосабливаться. Вам страшно потому, что у нас черная или коричневая кожа, наш язык непонятен вам, но что в нашей жизни такого, что могло бы испугать вас? Вы боитесь, мадам, потому что вы не знаете, что такое Ислам. Как и все другие христиане, вы считаете нас дикарями. Вы увидите наши великие города на северном побережье Марокко, Фес, название которого означает "золото", и Мекнес, султанскую крепость, которая выглядит так, будто вырублена из слоновой кости. Наши города красивее и богаче, чем ваши.

– Не может быть. Вы не знаете, что говорите. Нельзя сравнивать Париж с этим набором белых кубических зданий, - она повернулась в сторону Алжира, лежащего во сне далеко под ними, и замолкла. Это был непостижимый мир, существующий вне времени и пространства, а лишь во сне, - город, построенный с помощью волшебства из полупрозрачного фарфора и лежащий в лунном свете у аметистового моря. Подлинный сон, скрывающий за показной мишурой пиратского правления неторопливую, созерцательную душу Ислама.

– Не нужно пугаться, - сказал Осман Фараджи.
– Будьте послушной, и никто не причинит вам вреда. Я дам вам время привыкнуть к нашей исламской жизни.

– Не знаю, смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к тому, как дешево у вас ценится человеческая жизнь.

– Заслуживает ли человеческая жизнь такого внимания? Правда, христиане на удивление боятся смерти и мучений, и поэтому мне кажется, что ваша религия мало что делает, чтобы приготовить вас к встрече с Господом.

– Меццо-Морте говорил мне нечто подобное.