Чтение онлайн

– Да будет так!
– воскликнул Мулаи Исмаил и, вытащив ятаган, одним ударом обезглавил дровосека, обнаружив свой немалый опыт в такого рода делах.

Человек повалился, голова покатилась по земле, и песок впитывал кровь из обезглавленного тела.

Другой дровосек, запуганный судьбой своего предшественника, влез на повозку. Тем временем султан приказал подогнать поближе детей, жен и родственников Абд-эль-Малека.

– Подойдите, - сказал он им, - и смотрите, как отрубят руку твари, которая осмелилась поднять оружие на своего султана, и как отрубят ногу тому, кто осмелился выйти в поход против него!

В душном воздухе раздались такие вопли отчаяния и горя, что они заглушили крик принца, которому дровосек отрубил руку. Потом он отрубил одну ногу.

Султан подошел поближе и спросил:

– Теперь ты признаешь меня своим султаном? Раньше ты не признавал этого.

Абд-эль-Малек не отвечал, наблюдая, как вытекает кровь из его жил. Мулаи Исмаил вернулся на прежнее место и поднял к небу внушающее страх лицо, искаженные черты которого заставили в ужасе застыть всех, кто видел его. Неожиданно он поднял пику и одним ударом пронзил сердце дровосека.

При этом зрелище прежний соперник, истекавший кровью, закричал:

– Глядите на этого храбреца! Он убивает и тех, кто повинуется ему, и тех, кто не повинуется! Но все напрасно. Один Аллах справедлив. Один Аллах велик!

Мулаи Исмаил попытался заглушить слова своей жертвы. Он кричал, что доставил сюда котел, так что мятежник мог отведать настоящей пытки, но он велик и милосерден, и смола, предназначенная для казни, будет использована для спасения ему жизни. Он действовал так, как подобало оскорбленному повелителю, но пусть Аллах решит, будет ли Абд-эль-Малек жить или умрет. Никто не скажет, что он убил своего брата, потому что слишком многое связывает их друг с другом, и сейчас он переживает самое большое горе в своей жизни. Топор дровосека будто отрубил его руку и его ногу. И все же Абд-эль-Малек не больше чем мятежник, который, достанься ему победа, наверняка бы отрубил ему руку. И все же он покажет свое милосердие.

Он приказал обмакнуть кровоточащие обрубки в кипящую смолу, чтобы остановить кровотечение. Потом он отпустил присутствующих и приказал четверым офицерам под страхом смерти доставить своего племянника в Мекнес живым.

Офицеры знали, какую судьбу он готовил помощнику Абд-эль-Малека Мохаммеду-эль-Хамену. Мулаи Исмаил отдал его своим молодчикам, неграм лет четырнадцати или пятнадцати, которые утащили шейха за пределы городских стен. Никто не знает, что они сделали с ним, но когда под вечер они приволокли его обратно, он был мертв, и никто не мог узнать его.

Мулаи Исмаил со своей свитой и живописный караван Османа Фараджи добрались до Мекнеса в час заката - час, когда на золотые шары, венчающие минареты, поднимались знаменосцы, и заунывные, но властные голоса муэдзинов неслись над розовым городом и возносились над его каменными волнами к багряному небу.

Черные челюсти тяжелых ворот захлопнулись, поглотив свою порцию толпящихся существ - пеших и конных, рабов и принцев, верблюдов и ослов, и равнина опустела на ночь. В своих укреплениях город поглощал все человеческие голоса - гневные и страстные, крики и плач.

Проезжая через ворота, Анжелика отвела глаза от голого раба гигантского роста, прибитого за руки к арке; голова его свешивалась на грудь, как у распятого Христа.

Глава восемнадцатая

Анжелика зажимала уши ладонями, чтобы не слышать воплей женщин из семьи Абд-эль-Малека, вибрирующим крещендо перекатывавшихся по дворцу. Это продолжалось уже не один час, и теперь у нее так невыносимо болели виски, что она не могла унять дрожи.

Фатима, которая, будучи свободной женщиной, решила последовать за Анжеликой в Марокко, чтобы умереть рядом с соотечественницей, напрасно пыталась заставить ее пригубить хоть какой-нибудь напиток, холодный или горячий, или съесть немного фруктового пирога. Но самый вид этих клейких, тошнотворных лакомств, которые должны были восстановить ее силы после путешествия, слишком живо напоминал ей весь ужас ее теперешнего положения она была заперта в гареме самого жестокого властителя, которого когда-либо знал мир.

– Я боюсь. Я хочу выбраться отсюда, - беспрестанно повторяла она прерывающимся детским голосом.

Старая провансалька не могла взять в толк, почему Анжелику вдруг одолел такой неожиданный приступ отчаяния теперь, когда они наконец достигли цели своего трудного путешествия, во время которого она была образцом мужества и выносливости. Для Фатимы-Мирелы ничего не могло быть лучше этого огромного огороженного пространства, где под железной рукой главного евнуха царили покой и тишина. Несмотря на вызванное недавними событиями смятение, следы которого еще были заметны в городе, и на опасения, которые каждый испытывал из-за того, что против Мулаи Исмаила выступил его собственный племянник, и несмотря на то, что главный евнух был сразу же вызван на совещание к султану, все вновь прибывшие женщины, пополнившие гарем, а заодно и все члены каравана были встречены с щедрым радушием.

Этот временный сераль главного евнуха был прекрасно обставлен. Фатима наслаждалась в нем после тяжелых лет, проведенных ею в Алжире, этой вонючей крепости - бедная одинокая старуха, у которой не было никакой еды, кроме горсти фиг и глотка воды, чтобы запить их. Здесь же было немало старых женщин, умудренных опытом и отчаянных сплетниц - рабынь, возвысившихся до положения служанок или домоправительниц. Среди них были также прежние наложницы султана и его предшественника, которые, в отличие от фавориток, не удостоились привилегии удалиться в какой-нибудь дальний гарем. Эти не утратили своей страсти к интригам и вымещали злобу на служанках.

Последние целиком отвечали за теперешних наложниц или фавориток - за их одежду, украшения, внешний вид. Они постоянно были заняты тем, что красили им лицо, выщипывали седые волосы, делали прически, давали им советы, исполняли их прихоти, ненароком сообщали драгоценные рецепты, помогающие удержать любовь и расположение их господина и повелителя. Фатима чувствовала себя дома. Она уже слышала о приближенной султанши Лейлы Айше, которая пользовалась доверием своей госпожи и была родом из Марселя, как и Фатима. Кроме того, здешние евнухи были повежливее, чем в рядовом гареме. Осман Фараджи не был склонен недооценивать влияния старых рабынь на новых и наилучшим образом умел использовать их в качестве тюремщиц.

Чем дальше, тем больше нравился Фатиме этот сераль. Она уже готова была прийти к выводу, что даже гарем великого константинопольского султана уступает этому в богатстве и убранстве. Картину портило только поведение Анжелики. Она, казалось, готова была рыдать и выть, царапать себе ногтями лицо, как родственницы Абд-эль-Малека в соседней комнате или как черкесская девушка, которой предстояло этой ночью разделить ложе с султаном, евнухи пронесли ее, визжащую от ужаса, по продуваемым сквозняками коридорам и внутренним дворикам. Когда вместе собрано больше тысячи женщин и когда они начинают терять самообладание, может случиться все, что угодно. В Алжире Фатима видела пленниц, выбрасывавшихся с балконов и разбивавших себе головы о плиты мостовой. Иногда эти скиталицы умирали от тоски по дому. И Анжелика не была ни от чего застрахована.

Фатима не знала, что делать. Ей хотелось разделить с кем-нибудь ответственность. Она спросила совета у помощника главного евнуха, правой руки Османа Фараджи - Рафаи. Он посоветовал дать Анжелике успокаивающее питье, которое уже было приготовлено для черкешенки.

Измученная, с раскалывающейся головой, Анжелика следила за ними, словно это были видения из кошмарного сна. Она терпеть не могла взгляда старых рабынь, бегающих глаз невинных негритят, а больше всего - хитрого Рафаи, лицемерно разыгрывавшего перед ней роль заботливой няньки. Он был из тех, кто всегда приказывал пороть упрямых женщин, и никогда не расставался со своим арапником. О, как она ненавидела их всех! От острого запаха кедрового дерева голова болела еще сильнее. Пронзительные вопли, долетавшие издалека, вдруг показались ей менее страшными, чем беспрестанный женский смех, который доносился до занавешенного алькова вместе с запахами мяты и зеленого чая.