Чтение онлайн

– Он всего лишь вероотступник, мусульманин по профессии, - сказал главный евнух, не скрывая презрения.
– Но мне хочется верить, что его привлекло к нам нечто большее, чем страсть к деньгам и жажда власти. Быть может, это та свобода веры, которая придает вкус и жизни, и смерти, а не страх перед тем или другим, как у вас, христиан.

– Очень жаль, что вы никогда не сможете стать священником, Осман-бей. Вы произнесли хорошую проповедь. Надеетесь обратить меня?

– У вас не будет выбора. Вы станете мусульманкой просто потому, что будете одной из жен нашего великого повелителя Мулаи Исмаила.

Анжелика прикусила губу, чтобы удержаться от дерзкого ответа, но про себя подумала: "Не очень-то рассчитывай на это!".

Этот марокканский дьявол во плоти, которого ей сулили, был, по счастью, еще далеко. Так или иначе, она должна найти какие-нибудь пути к освобождению. И найдет их! Осман Фараджи правильно сделал, что пригласил ее выпить с ним кофе.

И вскоре после этого она нашла мэтра Савари - верный знак, что небеса не оставили ее.

Заведение, в котором марокканцы останавливались в Алжире, было больше гостиницы в Кандии, но точно так же совмещало в себе гостиницу и склад товаров. Оба были построены по одному образцу: большой прямоугольник, обрамляющий окруженный колоннадой внутренний дворик с садом из олеандровых, лимонных и апельсиновых деревьев и тремя фонтанами. Здесь был лишь один вход, постоянно охранявшийся вооруженными солдатами. Ни одно окно не выходило на улицу, все наружные стены были сплошными. Плоские крыши представляли собою нечто вроде плаца для часовых, постоянно дежуривших наверху. Часть первого этажа была отведена под стойла, и Анжелика однажды забрела туда, чтобы посмотреть на верблюда и других диковинных вьючных животных.

Неожиданно охапка соломы отлетела в сторону, и перед ней предстала сутулая фигура старого аптекаря, одежда которого стала еще более изодранной, чем прежде.

– Савари! О, дорогой мой Савари!
– прошептала она, пытаясь обуздать охватившую ее радость.
– Что вы здесь делаете?

– Когда я выяснил, что вы в руках главного евнуха, я не знал покоя, пока не оказался к вам как можно ближе. Мне повезло - меня купил турецкий носильщик, который получил привилегию заботиться об этих конюшнях и являлся такой важной персоной, что должен был иметь раба, чтобы тот убирал за него. Так я и оказался здесь.

– Что с нами будет, Савари? Меня собираются отправить в Марокко, в гарем Мулаи Исмаила.

– Не беспокойтесь. Марокко - очень интересная страна, и я уже давно хотел вернуться туда. У меня там много старых друзей.

– Еще один сын?
– спросила Анжелика со слабой улыбкой.

– Нет. Двое! Должен признаться, что в Алжире у меня нет отпрысков, а это делает наши шансы на освобождение весьма сомнительными. С вами хорошо обращаются?

– Осман Фараджи очень внимателен ко мне. Я достаточно свободна. Я могу ходить по этому заведению и даже выходить из женской половины. Это в самом деле еще не гарем, Савари. Но море так близко - разве это не удобный случай для бегства?

Савари только вздохнул, взял свою метлу и опять принялся подметать. В конце концов он спросил ее, что сталось с Мохаммедом Раки. Анжелика ответила, добавив, что теперь все ее надежды разбились. Она хочет только одного - бежать и вернуться во Францию.

– Все хотят бежать, - согласился Савари, - но лишь затем, чтобы потом пожалеть об этом. В том-то и волшебство Ислама. Вы и сами это увидите.

В тот же вечер Осман Фараджи осведомился у нее, кем ей приходится старик-христианин - тот раб, который чистит конюшни: отцом или, может быть, дядей или еще каким родственником. Анжелика вспыхнула, обнаружив, что за ней так внимательно следят, даже когда она считала себя свободной от наблюдения. Она ответила, что старик был ее спутником в путешествии, что он очень нравится ей, что он очень ученый человек, но мусульмане приставили его чистить конюшни, желая унизить его, потому что он христианин. Должно быть, таким образом они демонстрируют свою власть - ставят хозяина в положение слуги.

– Вы ошибаетесь, - ответил он, - как и все остальные христиане. Коран гласит: "В судный день чернила ученого перевесят порох солдата". Этот почтенный старик врач?

После утвердительного ответа лицо главного евнуха просветлело. Исландский раб болен, как и карликовый слон, которого он ведет к султану, а это один из самых дорогих подарков. Жаль, если они будут плохо себя чувствовать еще до отплытия из Алжира.

Савари повезло, и он сумел унять лихорадку у обоих больных с помощью лекарства собственного изготовления. Анжелика удивлялась, каким образом ему удалось пронести в своих карманах через все несчастья так много порошков, пилюль и одному ему известных трав. Главный евнух дал ему приличную одежду и включил в число своих подчиненных.

– Видите, - говорил Савари, - всегда начинают с того, что хотят выбросить меня в море или отдать на съедение собакам, а потом не могут без меня обходиться.

Анжелика уже не была одинокой.

Глава семнадцатая

Общество главного евнуха и беседы с ним по-прежнему интересовали Анжелику. Он, казалось, проявлял особый интерес к рабыне-француженке, и она, как ни старалась удержаться, не могла не льстить себя надеждой. Она не знала, до какой степени этот холодный рассудочный негр может стать ее другом и союзником. Пока что она полностью зависела от него.

Он показал себя очень приятным учителем, терпеливым и умелым, и Анжелика вскоре обнаружила, что получает удовольствие от его уроков. Они были для нее чем-то вроде развлечения, а она понимала, что знание арабского языка не может принести ей ничего, кроме пользы, и может содействовать достижению цели и даже - в один прекрасный день - побегу.

Но как? И когда? И куда? Этого она не знала. Она цеплялась за мысль, что раз у нее остались ее способности и сама жизнь, она в конце концов сумеет сбежать. Но ради чего бежать и какая судьба ждет ее после побега эти вопросы были слишком глубоки, чтобы она в них вдавалась. А пока длилось ожидание - ей приходилось переносить свой удел привилегированной пленницы.

Среди многих вещей, к которым ей нужно было привыкнуть, было то, что ее понятия о времени были совершенно бесполезными на Востоке. Так, когда главный евнух снова и снова повторял ей, что они "немедленно собираются отправляться" в Марокко, Анжелика понимала его буквально. Каждый день она ожидала, что ее усадят на караванного верблюда. Но проходили день за днем, и Осман Фараджи все так же ругал ленивых и вороватых алжирцев, но ничем не проявлял намерений оставить город, в котором, по его словам, воров было больше, чем евреев или христиан. Каждый раз, когда их отправление уже казалось неизбежным, какие-то таинственные причины - если, конечно, они вообще существовали, - заставляли отменять приказ об отправлении, и Осман Фараджи оставался ждать какого-то нового знака или знамения.

Одной из причин задержки было здоровье карликового слона, который, по мнению Османа Фараджи, должен был восхитить Мулаи Исмаила, питавшего страсть к редким животным. Каждый день советовались с Савари, игравшим новую для него роль ветеринара. И к тому же шла непрерывная торговля по поводу покупки других подарков для султана.

Анжелика прислушивалась ко всем этим препирательствам из-за мелочей, которые, по ее мнению, недалеко ушли от женской болтовни. Иногда ее удивляло, как она могла вначале принимать этого негра всерьез. Ей казалось, что он хитер, как всякий уличный торговец, и болтлив и капризен, как женщина. У нее создавалось впечатление, что он непрерывно хитрит и изворачивается, как бы движется ощупью.

– Не заблуждайтесь, - сказал ей Савари, с которым она поделилась своими впечатлениями.
– Этот Осман Фараджи - один из тех, кто сделал Мулаи Исмаила султаном Марокко. А сейчас он занят тем, что старается сделать его главой всего Исламского мира, а может быть, и Европы. Относитесь к нему с почтением, мадам, и молите небо, чтобы оно помогло нам спастись из лап султана.

Анжелика вздрогнула. Савари говорил так же, как безумный д'Эскранвиль. Возможно, у него началось размягчение мозгов, что позволительно после стольких перенесенных испытаний. В самом деле, разве не странно, что изобретательный старый аптекарь, обычно затевавший какие-то тайные дела, вручает себя на милость господа. Но, может быть, их нынешнее положение представляется ему чрезмерно серьезным.