Чтение онлайн

– Она уже хотела изуродовать меня кислотой и придушить, - прошептала Анжелика.
– С этого все и началось.

Осман Фараджи отмел такие банальные угрозы движением руки:

– Все женщины, которые пользуются расположением одного и того же мужчины, ненавидят друг друга и борются между собой. Разве христиане чем-нибудь отличаются в этом отношении? Разве у тебя не было соперниц при Французском дворе?

Анжелика проглотила комок:

– Были, конечно, - ответила она, вдруг живо представив себе Монтеспан.

Где бы она ни находилась, ее жизнь была непрерывной борьбой, мечты разбивались одна за другой, иллюзии развеивались. Она до смерти устала от всего этого.

Осман Фараджи заметил бледность на ее лице, напряженном от лихорадки. Не будучи склонным принимать эту маску крайней усталости за ее уступку, он видел только то, что зачастую скрывалось за обычной для Анжелики оживленностью и за округлыми розовыми щечками: резко очерченные скулы, выдававшие неудержимую силу воли, которая была основой ее неукротимого характера. Он видел ее как бы через много лет, в старости. Лицо ее никогда не должно округлиться, располнеть и стать рыхлым; скорее оно станет еще более аскетическим, а кожа туго натянется на исключительно властной формы черепе. Она будет стареть как слоновая кость, становясь с годами все более и более красивой, как посвященные женщины строгих убеждений, которые на склоне лет будто вновь обретают молодость. Она, должно быть, останется красавицей еще много лет, даже если на лице появятся морщины, а волосы поседеют. Глаза ее потеряют свое сияние, только когда их закроет смерть. На закате лет они, может быть, выцветут, но их морская глубина по-прежнему будет сиять, как глубокий чистый родник, и навсегда сохранят свою привлекательную силу.

Именно эта женщина была нужна ему, чтобы приблизиться к Мулаи Исмаилу, потому что если бы она пожелала, он всегда бы позвал ее обратно к себе. Осман Фараджи знал, какие сомнения обступают тирана. Приступы бешенства, во время которых он сносил головы одним взмахом своей сабли, были не более чем вспышками нетерпения при виде глупости окружавших его людей, разрядкой от мыслей о необъятности дел, предстоящих ему, и от сознания собственной слабости и расставленных повсюду для него ловушек. В такие моменты его охватывала жестокость, потребность продемонстрировать свою власть себе самому и окружающим.

Если бы он нашел в пылкой и любящей женщине освобождение от всего этого, он никогда бы не устал от нее. Она была бы трамплином, той точкой опоры, откуда он отправился бы на завоевание мира под зеленым знаменем пророка.

Он прошептал по-арабски:

– Ты, ты можешь все...

Уже в полусне Анжелика услышала его. В прошлом сколько раз ей приходилось вот так же подбадривать других, внушая им, что они непобедимы. А теперь она чувствовала себя такой слабой и беспомощной. "Вы можете все", сказал ей когда-то старый Савари, когда хотел, чтобы она чего-то добилась для него у Людовика XIV. И она сделала это, но как давно это было! Утратила ли она эту способность? Мадам де Монтеспан хотела отравить ее, совсем как Лейла Айше и англичанка...

– Хотели бы вы, чтобы я прислал вам того старого раба, который так сведущ в медицине, - того самого, с которым вы так любили беседовать? спросил у нее Осман Фараджи.

– О да! О, как бы я хотела снова увидеть моего старого Савари! А вы смогли бы провести его в гарем?

– По моему разрешению он сможет пройти. Его годы, его ученость и его искусство будут достаточным оправданием. Никто не будет шокирован, увидев его здесь, потому что он выглядит и ведет себя как священнослужитель. Если бы он не был христианином, я мог бы принять его за одного из тех людей, перед которыми мы преклоняемся, потому что они принадлежат Аллаху. Во время путешествия он, кажется, был совершенно погружен в свои исследования в области магии и изучение странных паров, выходящих из котла, где он варил свои зелья, и я видел, как двое негров пришли в транс, надышавшись их. Открывал ли он вам когда-нибудь секреты своей магии?

Анжелика покачала головой.

– Я всего лишь женщина, - сказала она, зная, что этот смиренный ответ заставит Османа Фараджи еще больше уважать Савари.

* * *

Анжелика с трудом узнала Савари. Он покрасил бороду в красновато-рыжий цвет, что делало его похожим на марокканского отшельника, и это сходство усиливалось чем-то вроде бурнуса из верблюжьей шерсти красновато-коричневого цвета, который был ему слишком велик. Он выглядел вполне здоровым, хотя был очень тощ, а кожа его стала коричневой, как у груши. В конце концов она узнала его по большим очкам, за которыми весело плясали глаза.

– Все идет прекрасно, - прошептал он, усаживаясь возле нее со скрещенными ногами.
– Я не мог и вообразить, что наши дела могут приобрести такой благоприятный поворот. Аллах - то есть бог - ведет нас за руку.

– Вы нашли сообщников и придумали способ бежать?

– Бежать? О да, в свое время, не беспокойтесь. А пока взгляните, - из складок своего балахона он вытащил матерчатый мешочек и, улыбаясь от уха до уха, принялся вытаскивать из него какие-то пыльные черные куски.

Глаза Анжелики еще слезились от лихорадки; она апатично сказала, что не видит, чего это он показывает ей.

– Ну, если вы не можете разглядеть, так можете понюхать, - заявил Савари, подсовывая загадочное вещество ей под нос.

Запах заставил Анжелику подскочить, и, вопреки своему желанию, она не смогла сдержать улыбки:

– О, Савари! Мумие!

– Вот именно, - весело сказал Савари.
– Ископаемое мумие, точно такое же, как жидкие выделения из священных скал в Персии, только это - в твердом виде.

– Но... как это может быть?

– Я все расскажу вам, - ответил старый аптекарь и, украдкой оглядывая комнату, по-арабски рассказал Анжелике о своем открытии. Он сделал его во время длинного перехода с караваном, в солончаках на границе между Алжиром и Марокко.

– Помните эти длинные бесплодные участки, отражавшие солнечный свет? Казалось, на них нет ничего ценного, и все же - угадайте, что случилось.

– Мираж, наверное, - ответила Анжелика, тронутая его доверчивостью.

– Вот именно, - возбужденно подхватил Савари.
– Если бы я был фанатиком, я бы назвал это "миражом верблюда". Слушайте же...
– и он рассказал, как заметил верблюда, похожего на старую покрытую мхом скалу; в некоторых местах его шерсть совсем вылезла от парши. Однажды вечером на стоянке этот верблюд стал рыться носом в грязи. Он что-то искал и время от времени останавливался, чтобы принюхаться к дюнам. Савари, не спавший этой ночью, встал и последовал за животным, чтобы вернуть его проводнику, надеясь получить от того лишнюю порцию еды. Или, скорее, его вел Аллах - то есть бог. Часовые, которые часто принимали его за араба или еврея, едва обратили на него внимание - большая часть их, во всяком случае, спала, потому что здесь уже не боялись разбойников и еще меньше опасались побега христианских рабов в такой местности, где можно до конца своих дней скитаться в поисках крошки еды или глотка питьевой воды.

Верблюд долго переходил с дюны на дюну; Савари чуть не засыпало зыбучими песками. Когда грунт стал прочнее, верблюд принялся разгребать песок на гребне дюны, вытаскивать зубами куски этой твердой поверхности и копать яму.

– Меня удивило, что верблюд роет яму ногой, хотя он терпеть не может ступать по гравию, - произнес Савари, подозрительно глядя на Анжелику.

– Но если...

– Вы думаете, я тогда спал?

– Что вы!

– Ну так вот, после этой сухой коричневой земли эта тварь вытаскивала то, что вы так правильно определили. Потом он зубами разложил вытащенные куски по краям своей ямы, вроде подстилки, и стал кататься по ним.

– И его парша чудесным образом исчезла.

– Исчезла-то исчезла, но вам следовало бы знать, что никакого чуда здесь не было, - поправил Савари.
– Вы уже видели, как и я, чудодейственный эффект этого вещества при кожных заболеваниях. Все дело в том, что, когда я подобрал несколько таких кусков, я не заметил сходства между ними и чудодейственной персидской жидкостью. Я лишь собирался натирать ими свои собственные болячки. Вот что я наблюдал, и вот в чем состоит замечательное научное открытие!