Чтение онлайн

Рабы набросились на султанское угощение, как свора голодных собак, и яростно дрались из-за последних крошек.

По-прежнему скрываясь в толпе, Анжелика с жалостью наблюдала за этими несчастными, размышляя о том, какими униженными они стали в этом тяжелом и безнадежном рабстве. Наверняка среди них были люди благородного происхождения, служители церкви, знать, но нищета вырядила их всех в одинаковые лохмотья. Она обратила внимание на их худобу и подумала о Савари, пальцы которого сморщились и стали чуть толще спички. Бедный старик, конечно, умирал от истощения, а ей и в голову не пришло предложить ему хотя бы вафлю.

Со своего места она могла расслышать разговор между султаном и нормандцем и следила за ходом их спора. Она заметила, что страстная, не знающая устали натура Мулаи Исмаила влечет ее и и в то же время заставляет противиться этому влечению. Управлять таким человеком - все равно что укрощать дикого зверя, который всегда остается диким и кровожадным.

Миниатюрная черкешенка с зеленого Нила прижалась к ее плечу, не сводя глаз с султана. Она нерешительно призналась, что султан кажется ей привлекательным - по-арабски она говорила ничуть не лучше самой Анжелики.

– Не так уж он ужасен, знаешь... Он старался рассмешить меня, чтобы я забыла о своих слезах... он дал мне браслет. Его рука, прикасавшаяся ко мне, была нежной... грудь у него как серебристый щит... я пришла к нему девушкой, а теперь я женщина... и каждую ночь я познаю новую радость.

– Мулаи Исмаилу нравятся черкешенки, - сказал Осман Фараджи.
– Они забавляют и радуют его, как котята, все к лучшему. Он дает мне время, чтобы подготовить его к тигрице.

Анжелика весьма непочтительно пожала плечами. Она не говорила ничего, но с каждым днем ей все труднее было продолжать это пассивное сопротивление, объедаясь конфетами и орехами, пользуясь прекрасным обращением и непрерывно слушая щекочущие нервы перешептывания женщин, делящихся друг с другом своим опытом в науке любви. В обстановке гарема было что-то такое, что обостряло все чувства. Все здесь вращалось вокруг Мулаи Исмаила - всемогущего и невидимого. Его дух проникал повсюду, пока не превращался в навязчивую идею. Анжелике случалось вскакивать ночью - она совершенно определенно видела его в тени.

Когда у нее не было возможности видеть его во плоти, она предпочитала воссоздавать его образ в воображении. Теперь он предстал перед ней, как и все люди, а не как абстракция, фигура чуть ли не мифическая. Никогда не бывало, чтобы она не могла понять настоящего мужчину. Она продолжала наблюдать за ним, как и другие, - и в конце концов решила, что он ей нравится.

– Когда же ты позволишь приехать нашим святым отцам?
– спрашивал Колен Патюрель, набивая рот едой.

– Они могут приехать, когда захотят. Дай им знать, что я приму их милостиво.

Нормандец предложил написать от имени султана два письма: одно Али, сыну Абаллаха, начальнику гарнизона испанского города Сеута, чтобы он мог начать переговоры; другое - самим тринитарианцам, которое доставят им французские купцы, находящиеся в Кадисе.

Мулаи Исмаил тут же послал за пером, а Колен Патюрель позвал писца того самого мальчика, который подбадривал его криками: "Не умирай! Убивай!". Этот мальчик, по прозвищу Жан-Жак, был одним из очень немногих парижан среди рабов.

Колен Патюрель продиктовал ему письмо, адресованное преподобным отцам-тринитарианцам, в котором умолял их отправить в Мекнес делегацию, чтобы выкупить рабов, до сих пор всеми покинутых. Он советовал задобрить султана щедрыми подарками, а особенно часами с золотыми циферблатами, символизирующими солнце.

Глаза султана блестели. Он вдруг стал нетерпеливо подгонять посланцев.

Пиччинино-венецианец, казначей рабов, уплатил за это письмо писцу Али четыре дуката из общей кассы. Письмо он посыпал песком, запечатал и положил в мешочек, который гонец должен был держать прямо на теле, под мышкой.

– Так вы зовете их тринитарианцами?
– лицо Мулаи Исмаила потемнело.

– Да, о господин. Они думают только о религии и скитаются по всей стране, собирая лепту с благочестивого народа на выкуп за неимущих рабов.

Однако султана интересовало совсем не это.

– Троица?
– произнес он.
– Это не та догма, которую вы признаете, будто Бог делится на три лица? Нет Бога, кроме единого Бога. Я не могу допустить в свои владения неверных, которые придерживаются такой святотатственной ереси.

– Тогда мы можем направить письмо отцам-искупителям, - просто ответил нормандец, исправляя адрес.

Наконец гонец скрылся вдали в клубах красной пыли, и Мулаи Исмаил продолжил свое расследование.

– Вы, христиане, утверждаете, что существуют отец, сын и дух святой. Вы оскорбляете саму природу Бога. Я верю, что Иисус был воплотившимся словом божьим, я верю, что он был одним из величайших пророков, ибо в Коране сказано: "Всякий человек, рожденный женщиной, - сын сатаны, кроме Иисуса и его матери". Но я не верю, что он Бог в человеческом обличье, поскольку если бы я верил в это... я должен был бы сжечь всех евреев в своем королевстве, он указал пальцем на Самюэля Бедорана.

Советник-еврей съежился. Мулаи Исмаил находился во власти религиозных предрассудков, мешавших ему рассуждать здраво. Побудительной причиной большей части его действий было убеждение, что его Бог был унижен и оскорблен еретиками и неверными и что он, как глава веры, должен отомстить за Бога.

Султан глубоко вздохнул.

– Хотел бы я обсудить с тобой писание, Колен Патюрель. Как может здравомыслящий человек находить успокоение в вере, которая считает вечное проклятие искуплением за грех?

– Я не теолог, - ответил Колен Патюрель, отрывая крылышки цыпленка. Но что ты зовешь добром и злом, о господин? Для меня убийца себе подобного преступник.

– Дурачье! Как можно быть таким глупым, чтобы путать мирские вещи с вечной истиной! Зло... единственный непростительный грех - это отрицать спасение, потому что это значит - отрицать правду. И это преступление вы, христиане, совершаете каждый день своей жизни. Вы обрекаете себя, как и евреи, которые первыми услыхали слово Божье. И евреи, и христиане исказили наши священные тексты - книги Моисея, псалмы Давида, евангелия - и находят в них то, чего в них никогда не было. Как можно жить в таком заблуждении? В таком грехе? Отвечай, сукин сын!

– Я не могу ответить тебе. Я всего лишь бедный нормандский моряк, родом из Сен-Валери-Ан-Ко. Но я бы посоветовал тебе поговорить с Рено де Мармонденом, рыцарем Мальтийского ордена, который очень сведущ в теологии.

– Где этот ваш рыцарь? Сюда его!

– Его нет в Мекнесе. Сегодня рано утром он отправился в пустыню с отрядом, который должен добывать гравий для раствора.

Эти слова неожиданно отвлекли Мулаи Исмаила от метафизических дискуссий. Он вдруг сообразил, что его рабы уже три часа как отдыхают.

– Что делают все эти псы, подбирающие объедки с моего стола?
– взревел он.
– Я созвал их, чтобы они увидели твою смерть, а не слушали оскорбления, которыми ты осыпаешь меня. Убирайся с моих глаз, свинья! Сегодня я помиловал тебя, но завтра... завтра берегись!
– И он приказал дать всем рабам-французам по сотне плетей за утро, потерянное ради казни Колена Патюреля.

Глава двадцатая

Сады Мекнеса были просто чудом. Анжелика часто отправлялась туда, иногда с кем-нибудь из женщин, иногда одна, в двухколесной повозке, запряженной мулами. Занавески скрывали ее от посторонних взоров, но не мешали наслаждаться красотой цветов и деревьев и нежиться под теплым солнцем. Однако она опасалась, что во время одной из таких прогулок главный евнух может подстроить ей встречу с хозяином где-нибудь на садовой дорожке.