Чтение онлайн

– Она хочет вон тот апельсин, - перевел бретонец.

– Как можно отказать такой прелестной девушке?
– произнес маркиз де Воклюз. Он положил садовый нож, вытянулся, чтобы достать плод, и, сорвав его, вручил черкешенке с таким поклоном, как будто перед ним была мадам де Монтеспан.

То, что случилось дальше, произошло с быстротой молнии. Что-то просвистело в воздухе, и в грудь Воклюза до самой рукоятки вонзился дротик. Он рухнул на землю.

В конце поросшей травой дорожки показался Мулаи Исмаил на белом коне. Его лицо перекосилось от ярости. Пришпорив коня, он подскакал к упавшему рабу, выдернул оружие из его тела и повернулся ко второму, как будто собираясь пронзить и его. Но бретонец бросился вперед и упал между передними ногами коня, жалобно крича по-арабски: "Прости, о повелитель, прости меня ради твоего священного коня, который побывал в Мекке!".

Мулаи Исмаил старался достать его из-под лошадиного брюха, но раб, рискуя быть растоптанным непрерывно переступавшими копытами, не покидал своего убежища. Некоторые из лошадей Мулаи Исмаила считались священными, особенно те из них, которые побывали в Мекке. Жан Ле Ген вовремя узнал одну из них - самую красивую и самую любимую лошадь султана. Мулаи Исмаила смягчила такая любовь к его коню, кличка которого была "Лапилор".

– Ладно, - сказал он рабу.
– Ты хотя бы знаешь наши святыни. Но убирайся с моих глаз, грязная тварь, и чтоб я больше о тебе не слышал!

Бретонец выполз из-под лошади, перешагнул через мертвое тело своего товарища и во весь дух понесся через душистую рощу.

Мулаи Исмаил обернулся, все еще потрясая дротиком и ища взглядом того из евнухов, которого первым следовало наказать за такой недосмотр. Но Раминан нашел способ отвести его гнев - он держал принца Зидана, который с наслаждением наблюдал за всей сценой.

– Ради твоего сына, о господин, ради твоего сына...
– евнух многословно объяснил, как черкешенка похвасталась, будто всех накажут из-за него, начальника, который всегда полагался на то, что евнухов учат быть непреклонными. Ей захотелось апельсина. Она заявляла, что принадлежащее султану принадлежит и ей.

Лицо Мулаи Исмаила стало темней ночи. Потом губы растянулись в сардонической усмешке, обнажив сверкающие зубы.

– Здесь все принадлежит мне, и только мне. Ты скоро сама убедишься в этом, Маррианти, - сказал он тихо и, развернув коня, ускакал.

Маленькая черкешенка побелела, как простыня. Ее огромные глаза перебегали по лицам подруг-наложниц, ища ответа на вопрос - какая судьба уготована ей. Мулаи Исмаил готовил ей ужасную казнь - в этом не было сомнений.

Узнав от Раминана о происшествии, Лейла Айше сама сварила в котле настой из трав, известных только ей одной, и позвала двух служанок, чтобы те отнесли его черкешенке. Малютка должна была сразу выпить его. Тогда она безболезненно перейдет в иной мир и избегнет ужасных мучений, которые повелитель сам придумает для нее в наказание за дерзость.

Когда до черкешенки дошло, что ее ожидает, она завизжала от ужаса и опрокинула чашу, разлив яд. Лейла Айше состроила гримасу, став похожей на раздосадованную обезьяну. Она поступила так по доброте, заявила она, но теперь не все ли равно? Пусть будет как будет.

Одна из кошек полакала из лужи и тут же умерла. Перепуганные женщины тайком похоронили ее. Сейчас им не хватало только, чтобы султан узнал о смерти одной из своих любимиц.

Черкешенка нашла убежище в объятиях Анжелики. Она уже не рыдала, но дрожала, как зверь, которого преследует стая гончих псов. В гареме воцарилась мертвая тишина. Закат окрасил небо в нефритово-зеленый цвет, и комната наполнилась ароматом цветов. Казалось, в сумерках душа невидимого жестокого охотника еще носится по пятам за своей добычей, и все, кто не мог защититься, попрятались.

Анжелика гладила черные, отливавшие синевой волосы Маррианти и старалась придумать несколько фраз, чтобы успокоить ее.

– За какой-то апельсин... не может быть, чтобы он наказал тебя слишком уж жестоко... наверное, тебя высекут... но он бы уже приказал сделать это, а ничего не случилось... так что соберись с силами.

Но сама она была далеко не спокойна, слушая бешеные удары сердца несчастной девушки.

Вдруг черкешенка завизжала. Скрестив руки на груди, к ней из дальнего конца комнаты направлялись евнухи в алой атласной одежде, возглавляемые Османом Фараджи. На них не было тюрбанов, на бритых черепах оставалось лишь по одной косичке, свисавшей с макушки. Они не издавали ни звука, а жирные лица были совершенно бесстрастны.

Женщины разбежались. Они узнали одежды палачей.

Девушка заметалась, как испуганный зверек в поисках спасения, потом опять бросилась на колени к Анжелике и изо всех сил прижалась к ней. Теперь она не кричала, но ее жалостливое личико отчаянно молило о помощи.

Осман Фараджи сам разжал ее слабые пальцы.

– Что с ней сделают?
– запинаясь, спросила Анжелика по-французски.
– Не могут же ее покалечить из-за апельсина.

Главный евнух не снизошел до ответа. Он передал жертву двум стражникам, которые потащили ее прочь. Она закричала на своем родном языке, призывая убитых турками отца и мать и умоляя святую икону тбилисской богоматери, своей покровительницы, спасти ее.

От ужаса она не держалась на ногах, и ее приходилось тащить по выложенному плитами полу. Так ее волокли навстречу любви. Так ее волокли навстречу смерти.

Анжелика осталась одна, нервы ее были напряжены до крайности, до болезненного предела. Она будто переживала кошмар, и мягкое журчание воды в фонтане пугало ее не меньше, чем жуткие призраки, возникавшие в ее воображении. Она взглянула наверх, увидела эфиопку, кивающую ей с балкона, и присоединилась к группе женщин, перегнувшихся через балюстраду.

– Отсюда все будет слышно.

В темноте раздался душераздирающий визг, за ним еще один, и еще, и еще.

Анжелика закрыла уши и понеслась прочь, будто спасаясь от искушения. Эти вопли агонии и нечеловеческой боли, которые тиран-садист исторгал из тела маленькой рабыни, виновной лишь в том, что она сорвала апельсин, повергли ее в какое-то состояние оцепенения - ничего подобного она не испытывала с тех времен, когда была маленькой девочкой. Анжелике виделись горящие глаза няни-мавританки, рассказывавшей ей и ее сестрам о мучениях, которым Жиль де Рец подвергал детей, души которых он отдавал дьяволу.

– Что-то надо сделать. Нельзя позволить им сделать это!
– твердила она, шагая по галерее. Но она была всего лишь рабыней в гареме, и жизнь ее могла оборваться точно таким же образом.

Она заметила женщину, прислушивающуюся к звукам, доносившимся из покоев султана. По ее плечам рассыпались золотистые волосы. Это была Дейзи, англичанка. Анжелика подошла поближе, ощущая свое единство с ней среди всех этих темнокожих испанок, итальянок и восточных женщин. Они были единственными блондинками, если не считать бедняжку исландку, от которой никому не было пользы и которая должна была скоро умереть.

Они еще не разговаривали друг с другом, но когда Анжелика подошла к ней, англичанка обняла ее за плечи. Руки ее были холодны как лед.

Отсюда тоже было слышно.

При очередном нечеловеческом крике Анжелика тоже застонала, разделяя чужую боль, но англичанка не дала ей заговорить. Она зашептала по-французски:

– Ну почему она не выпила этот отвар, который ей дала Лейла Айше? Никогда не смогу привыкнуть к таким вещам, - она говорила по-французски с сильным акцентом, но достаточно свободно благодаря тому, что изучала языки, пока еще не поддаваясь лени, которая охватила других наложниц. Долгое время Осман Фараджи имел свои виды на северянку, однако Лейла Айше опередила его. Англичанка смотрела Анжелике в лицо: - Ты боишься его, не так ли? Но ты тверда как сталь. Когда Лейла Айше смотрит на тебя, она говорит, что в твоих глазах спрятано по кинжалу. Черкешенка заняла место, которое Осман Фараджи берег для тебя, и все же ты переживаешь за нее.