Чтение онлайн

Султан сам выбрал двенадцать рабов из числа самых старых и немощных. Он заставил их пройти перед ним. Разумеется, все постарались выглядеть как можно более жалостливо. Мулаи Исмаил потер ладони и удовлетворенно произнес:

– Они и в самом деле несчастны и жалки.

– Ты говоришь правду, о повелитель, - согласился надсмотрщик.

Их уже переписывали, когда хромой раб обратил внимание на то, что старый Колен не был французом, потому что его захватили в плен под английским флагом. Дело было двадцать лет назад, проверять было некогда, так что Колена отогнали от ворот, а его заменил хромой раб.

Святые отцы старались отправиться в обратный путь поскорее, потому что каждый новый день приносил им новые оскорбления. Зависть и ярость привели рабов в уныние, и они горько сетовали. Им приходилось платить всем начальникам и состоявшим на службе у султана ренегатам, которые притворялись, будто помогают рабам, и получали груды подарков. Рабы покидали Мекнес под градом камней и оскорблений со стороны как христиан, так и мусульман.

Старый Колен не переставал причитать: "О, когда же братья на ослах вернутся? Проклят я, проклят!"

Он уже ощущал на своем лысом черепе трость султана и побежал в пальмовую рощу, чтобы повеситься, но Колен Патюрель подоспел вовремя и перерезал веревку.

– Не теряй надежду, старик, - сказал он.
– Мы все постараемся облегчить твою участь. Теперь остается только одно - побег. Я должен исчезнуть. Мои дни сочтены. Мое место может занять Рено де Мармонден, рыцарь Мальтийского ордена. Если ты не считаешь себя слишком старым, можешь присоединиться к нам.

Колен Патюрель не зря настаивал, чтобы святые отцы привезли часы. Через две недели часы перестали ходить. Женевский часовщик, Мартин Камизар, вызвался починить их, но ему требовалось множество мелких инструментов, которые он добывал повсюду. К тому времени, когда часы затикали вновь, женевец имел достаточно инструмента, чтобы отомкнуть цепи, сковывающие Колена, и освободить его.

Он также освободил Жан-Жака, писаря рабов. К этим двоим присоединились венецианец Пиччинино; дворянин из Бретани маркиз де Кермур; Франсис Баргу из Арле, родственник Мартигю; Жан д'Гарростегю, баск из Гандии; протестант Камидар. Все они хотели рискнуть своими жизнями и добраться до христианских земель. К ним присоединились также старый Колен и аптекарь Савари, который предлагал идею за идеей, как перехитрить кровожадного Мулаи Исмаила, и наконец убедил их, что невозможное может стать возможным.

Глава двадцать вторая

Анжелика чувствовала, что ловушка захлопывается за ней. Нельзя было до бесконечности держать Мулаи Исмаила в неведении относительно нее, и когда она гуляла по дорожкам сада, она не могла не восхищаться его хозяином, человеком, который создал такое приятное место, который кидался то в одну крайность, то в другую. Он бросал рабов на съедением львам, он придумывал пытки столь ужасные, что самоубийство казалось желанным выходом, но он любил цветы, журчание бегущей воды, птиц и животных, и он верил, что его душа находится в руках Аллаха. Потомок пророка, от которого он унаследовал бесконечное мужество, он мог бы повторить вслед за Магометом: "Я любил женщин, молитву и благовония. Но только молитва может удовлетворить мою душу..."

Наложницы, окружавшие Анжелику, перешептывались, мечтали и интриговали, как обычно. Все эти женщины отдавались любовным страстям своих прекрасных тел, предназначенных для любви. Нежные и гладкие, надушенные, умасленные, они были подготовлены для объятий их царственного хозяина. Это было единственной целью их существования и они жили предвкушением наслаждения, которое он даст им. Безделье и вынужденное воздержание раздражали их, потому что слишком редко удостаивалась султанских милостей каждая из сотен женщин.

Эти страстные гурии, которых берегли ради удовольствия одного человека, обращали свое разочарование в интриги. Они до безумия завидовали Дейзи и Лейле Айше, единственным, которые, казалось, могли раскрыть и хранить секреты его удивительного сердца. Они прислуживали ему за едой. Иногда он спрашивал у них совета. Но ни одна из них не забывала, что Коран предписывал правоверным иметь только четырех жен. Кто будет третьей?

Старую Фатиму сердило, что ее хозяйка, которую она наряжала каждый день, до сих пор не была представлена султану и не стала его фавориткой. Иначе и быть не могло. Султану стоило только увидеть ее. В гареме не было никого, кто красотой превосходил бы Анжелику. В полумраке гарема цвет ее лица стал еще лучше, и на порозовевшем лице зеленые глаза светились почти сверхъестественным блеском. Фатима оттеняла ей веки голубой хной, смешанной с молоком, отчего они выглядели как мягкий бархат. Ее густые волосы она мыла в отварах каких-то трав, и каждый локон становился гладким и блестящим, как шелк; кожа приобрела переливчатый блеск благодаря ваннам из миндального молока и из сока лилий.

– Она готова, - думала Фатима, - чего же они еще ждут?

Она поделилась с Анжеликой своими сомнениями и своим нетерпением - она испытывала чувства художника, шедевра которого никто не замечает. Что хорошего принесла ей красота? Наступил благоприятный момент, чтобы представить ее тирану, который сделает ее своей третьей женой. С этого момента ей уже не придется бояться старости, ссылки в какой-нибудь отдаленный сераль или, еще хуже, работы на кухне в качестве прислуги до конца своих дней.

Главный евнух не обращал внимания на их нетерпение, которое, наверное, отвечало его планам, во всяком случае, не было для него неожиданным. Он не просто следил за ходом дней. Снова и снова этому мечтателю казалось, что он уловил знак и создал новую одалиску, прекрасную, как солнечные картины итальянских художников. Он медленно кивал головой: "Я прочел это на звездах", - бормотал он. То, что он увидел, но не мог выразить словами, делало его нерешительным.

Целые ночи проводил он на вершине квадратной башни, наблюдая небо в свои трубы, лучшие из тех, которые у него были. Главный евнух и имел все слабости коллекционера. Кроме оптических инструментов, за которыми он ездил в Венецию, Верону и Саксонию, славившиеся искусством точного изготовления линз, он собирал также персидские пеналы из перламутра и перегородчатой эмали и имел много редкостей. Он любил бирюзу и подбирал ее в садах горных селений, куда Мулаи Исмаил ссылал своих отставных наложниц. Бедные женщины не только навсегда были высланы из Мекнеса; им суждено было провести остаток своих дней в обществе одних только этих уродов, которых присылал им главный евнух.

В самом деле, он, казалось, обладал даром быть вездесущим. Он всегда оказывался там, где его меньше всего ждали и меньше всего хотели бы видеть. Мулаи Исмаил всегда обнаруживал его подле себя, когда внезапно пришедшая мысль побуждала его просить совета у главного евнуха. Он часто посещал всех министров, принимал дневные отчеты от многочисленных шпионов, ездил в бесчисленные поездки - и притом казалось, что он проводит дни в размышлениях о совершенстве своей персидской глазури, а ночи - устремив глаза к звездам. И все это не мешало ему пять раз в день простираться ниц в мусульманской молитве.

– Пророк говорил: "Делай дело в этом мире так, как будто ты собираешься вечно жить в нем, и делай дела другого мира так, будто ты завтра перейдешь в него", - любил повторять он.

Казалось, его мозг связан невидимыми нитями со всеми подчиненными ему мужчинами и женщинами. Как паук, он поймал их всех в шелковую сеть, из которой им уже никогда не высвободиться.

– Разве тебя, Бирюза, не тревожит томление плоти?
– спросил он однажды Анжелику.
– Должно быть, прошло уже много времени с тех пор, как ты знала мужчину?