Чтение онлайн

Мулаи Исмаил опять улыбнулся...

Анжелику отвели в другую комнату, большего размера и роскошнее убранную, чем прежняя.

– Почему вы не пускаете меня в мою комнату?

Евнухи и служанки оставили ее вопрос без ответа. Фатима, скрывавшая за каменным лицом свое удовлетворение, подала обед, но Анжелика не могла съесть ни кусочка. Она с нетерпением ждала появления Османа Фараджи, чтобы поговорить с ним.

Его все не было, и она послала за ним. Евнух сказал, что главный евнух уже идет, но проходил час за часом, а он не появлялся. Она жаловалась, что от запаха драгоценного дерева, которым были отделаны стены комнаты, у нее болит голова. Фатима жгла ладан, и этот запах стал еще более удушающим. Умом она понимала, что на нее надвигается вечер. В свете масляных ламп лицо старухи казалось ей лицом старой Мелюзины, колдуньи из Ньельского леса, которая заваривала травы, чтобы вызывать дьявола. Мелюзина принадлежала к числу тех женщин из Пуату, которым примесь арабской крови дала бешеные черные глаза... давным-давно по этим местам также прокатилась волна вооруженных короткими мечами завоевателей под зеленым знаменем.

Анжелика зарылась лицом в подушки, испытывая стыд, который мучил ее с тех самых пор, как глаза Мулаи Исмаила пробудили в ней голос пола. Он удерживал ее своим взглядом, как будет удерживать в объятиях, быть может, немного подождав в томительном нетерпении, пока она отдастся ему. Она не сможет противостоять прикосновению его жаждущего тела.

"Я недостаточно сильна, - думала она.
– Я всего-навсего женщина. Что я могу? Что я могу?"

Она прикрикнула на себя, заставив себя уснуть, но сон не дал ей отдыха, ее терзало пламя желания. Она слушала, как голос Мулаи Исмаила повторял: "Женщина! Женщина!" Был ли это призыв... или мольба?

Потом он был рядом с ней, наклонялся над ней в облаках ладана, с губами, похожими на губы африканского идола, с глазами, громадными и бездонными, как пустыня. Она чувствовала мягкое прикосновение его губ на своем плече и тяжесть его тела на себе. Она испытывала восхитительную властность его объятия, когда он поднял ее и прижал к своей гладкой крепкой груди. Тогда она, слабея, обвила руки вокруг его тела, и это вернуло ее от сна к реальности.

Ее руки скользили по янтарной коже, пахнущей мускусом, поглаживая что-то твердое, что прижималось к ее телу. Потом ее пальцы нащупали твердый, холодный предмет - рукоятку кинжала. Ладонь Анжелики сомкнулась вокруг нее. Это был как бы посланник ее памяти из прежней, давно ушедшей в прошлое жизни. Маркиза ангелов! Помнишь ли ты кинжал Родогона-египтянина, который был в твоей руке, когда ты перерезала горло великому Кезру в Париже? Так не вспомнишь ли ты, как держат кинжал?

Она уже держала его. Ее собственные пальцы сжимали рукоятку. Она трепетала от ощущения холодного металла. Вложив всю свою силу, она вытащила его и ударила.

Мулаи Исмаила спасли стальные мускулы. Почувствовав, как лезвие вонзается ему в горло, он отпрянул молниеносно, как тигр. Но он все еще наклонялся вперед, и его огромные глаза расширились еще больше, отказываясь верить. Потом он заметил кровь, стекающую по его груди, и понял, что еще мгновение - и у него была бы перерезана артерия.

Не отрывая от нее глаз, - хотя она больше не была способна ни на что, он шагнул к гонгу и ударил в него.

Осман Фараджи, находившийся неподалеку, ворвался в комнату и с первого взгляда понял, что произошло. Он дал сигнал, в комнате появились четверо негров, схватили Анжелику за запястья, стащили с дивана и бросили к ногам султана, прижимая ее лоб к самому полу.

Султан рычал, как раненый бык. Если бы не защита Аллаха, он лежал бы сейчас мертвым, с горлом, перерезанным проклятой христианкой, которая нанесла удар его же собственным кинжалом. Он предаст ее мучительной смерти. И немедленно! Тут же! Пусть приведут посмотреть всех остальных рабов, особенно этих упрямых французов. Пусть увидят мучения женщины их расы и своей соотечественницы! Пусть увидят, как умирают те, у кого хватает дерзости и смелости, чтобы поднять руку на священную особу главы веры!

Шлюзы прорвало, и все пришло в движение. Никто ни о чем не спрашивал. Поднятые над головой связанные руки Анжелики притянули к одной из колонн.

Спина ее была обнажена. Она чувствовала обжигающие удары плетей. Как часто, думала она, я видела такие рисунки в книжках о святых мучениках. Но сейчас к столбу была привязана она сама. Спина мучительно болела, и она чувствовала, как по ногам стекает теплая кровь. Потом она подумала: "Это не так уж и страшно..."

А что дальше? Какая разница! Ей не остановить пролитую кровь. Теперь она была только камешком, увлекаемым могучим потоком. Ей вспомнились водопады в Пиренеях во время ее первого брака. Ей ужасно захотелось пить, и глаза ее затуманились.

Удары кнута прекратились, и во время секундной паузы Анжелика почувствовала, что горящая плоть ее больше не может терпеть.

Ей отвязали руки, но лишь затем, чтобы повернуть лицом к комнате и снова привязать к колонне.

Через туман, застилавший глаза, она видела палача с жаровней, полной пылающих углей, и ужасные инструменты, которые тот раскладывал на столе. Это был непристойно толстый евнух с лицом гориллы. Рядом с ним стоял второй евнух. Они не успели переодеться в свои форменные одежды для казни, а просто сняли тюрбаны.

Мулаи Исмаил сидел слева. Он не позволил перевязать рану, говоря, что это всего-навсего царапина. Он хотел, чтобы все видели его кровь, уже запекшуюся, и обратили внимание на совершенное святотатство.

В глубине комнаты были собраны двадцать рабов-французов. Среди них был Колен Патюрель, опять в цепях, парижанин Жан-Жак, маркиз де Кермур и другие. Со страданием на лицах они, открыв рты, смотрели на мучения этой полуобнаженной женщины с молочно-белой кожей. Стражники с копьями и мечами поддерживали среди них порядок.

Осман Фараджи наклонился к Анжелике, медленно говоря по-арабски:

– Слушай меня: великий султан Марокко готов простить твой безумный поступок. Согласись покориться ему, и он простит тебя. Ты согласна?

Черное лицо Османа Фараджи качалось перед ее глазами. Ее не оставляла мысль, что это, быть может, последнее лицо, которое она видит в этом мире. Ну и хорошо! У Османа Фараджи такая большая душа! Все другие столь мелки, столь жалки! Потом рядом с лицом главного евнуха она увидела грубое светлое лицо Колена Патюреля.

– Моя бедняжка... он просит уговорить тебя согласиться... не обрекай себя на такую смерть... бедняжка... "Почему ты дал распять себя, Колен Патюрель?" - хотела она спросить его, но ее губы смогли произнести лишь одно слово: Н-е-т!

– Тебе вырвут груди. Тебя будут терзать раскаленными докрасна клещами, - сказал Осман Фараджи.

Анжелика закрыла глаза. Если бы ее оставили наедине с болью. Все другие уплывали куда-то... уже уплыли... Сколько это будет продолжаться? До нее доносились стоны рабов из дальнего конца комнаты. Что теперь готовит палач?

Прошло бесконечно долгое время. Потом ей отвязали руки, и она заскользила по колонне вниз... все ниже... и ниже...

Когда к ней вернулось сознание, ее щека покоилась на толстой подушке. Она лежала на боку, и рядом с собой она увидела руки Османа Фараджи. Анжелика все вспомнила. В исступлении она вцепилась в эти барские руки с пальцами, унизанными перстнями, и с красными, как рубины, ногтями. Она слегка повернулась. И тут вдруг к ней сразу вернулась память и ее наполнила та особенная радость, какую испытывает женщина в момент рождения своего ребенка. Она поняла, что боль теперь позади, и она совершила что-то необыкновенное.