Чтение онлайн

Въ глазахъ Тэна революціонная толпа — «сл?пой колоссъ, ожесточенный лишеніями, который ломаетъ все, за что ни ухватится, — ломаетъ не только м?стныя колеса государственной машины, которыя могутъ быть починены, но еще и въ центр? главную пружину, дающую движеніе всему механизму, разрушеніе которой повлечетъ за собою порчу ц?лой машины». У этой толпы свои вожди и подстрекатели. Чтобы познакомить съ ними читателя, Тэнъ ведетъ его въ садъ Пале-Рояля, «огражденный привилегіями Орлеанскаго дома, куда полиція не см?етъ войти и гд? р?чь свободна». Никогда еще эта трибуна самаго крайняго радикализма, «куда слетались со всего Парижа политическіе и литературные трутни», не была характеризована такими м?ткими выраженіями, и ни одинъ еще историкъ не анализировалъ съ такимъ реализмомъ и, можно сказать, съ такою безцеремонностью публику Пале-Рояля, которой принадлежитъ такая видная роль во французской революціи. «Центръ проституціи, азартной игры, праздности и торговли брошюрами, Пале-Рояль привлекаетъ къ себ? все это населеніе безъ корней, которое бродитъ въ большомъ город? и, не им?я ни промысла, ни хозяйства, живетъ только ради любопытства или ради удовольствія, — зас?дателей кофеенъ, пос?тителей игорныхъ домовъ, авантюристовъ и людей, не попавшихъ ни въ какую колею, неудавшихся или сверхштатныхъ литераторовъ, художниковъ и адвокатовъ, канцеляристовъ, студентовъ, ротоз?евъ и праздношатающихся, иностранцевъ и обитателей меблированныхъ комнатъ, — посл?днихъ въ Париж? насчитывали до 40.000». Съ такимъ же реализмомъ и съ обычнымъ своимъ мастерствомъ Тэнъ описываетъ настроеніе и психологическое состояніе толпы, состоящей изъ подобныхъ элементовъ, которая, подъ вліяніемъ импровизованныхъ ораторовъ, радикальной печати и всеобщаго увлеченія, доходитъ до горячечнаго возбужденія. «Въ этомъ случайномъ сброд? политиковъ со вчерашняго дня никто не знаетъ того, кто говоритъ; никто не считаетъ себя отв?тственнымъ за свои слова. Каждый изъ нихъ стоитъ тамъ, какъ въ театр?, неизв?стный среди неизв?стныхъ, съ потребностью умилиться и придти въ восторгъ, поддаваясь заразительной сил? окружающихъ его страстей, увлекаемый вихремъ громкихъ словъ, сочиненныхъ новостей, слуховъ, быстро растущихъ, преувеличеній, которыми одинъ старается перещеголять другого — кругомъ вопли, слезы, рукоплесканія, судорожныя движенія, какъ во время трагедіи».

На такой сцен? съ восторгомъ принимаются самыя дикія, самыя чудовищныя предложенія; зд?сь не терпятъ противор?чій; чей видъ или чьи р?чи не нравятся толп?, тотъ подвергается немедленнымъ оскорбленіямъ или истязаніямъ. Толпа присваиваетъ себ? вс? функціи верховной власти, къ законодательной власти присоединяетъ судебную и изъ судьи тутъ же д?лается палачомъ».

Описаніе Пале-Рояля оставляетъ неизгладимое впечатл?ніе на всякаго непредуб?жденнаго читателя; но не меньшимъ мастерствомъ отличается характеристика корифеевъ той экзальтаціи, которая овлад?ла Парижемъ. «Члены участковыхъ собраній, ораторы казармъ, кофеенъ, клубовъ и городскихъ площадей, сочинители брошюръ и сотрудники газетъ, — они роятся и шумятъ, какъ нас?комыя, появившіяся посл? дождливой ночи. Съ 14 іюля тысячи новыхъ должностей открылись для ихъ разнузданнаго честолюбія: стряпчіе, писцы нотаріусовъ, художники, купцы, приказчики, актеры и преимущественно адвокаты; каждый изъ нихъ хочетъ быть офицеромъ національной гвардіи, администраторомъ, сов?тникомъ или министромъ новаго царствованія, и новыя газеты, появившіяся десятками, представляютъ постоянную трибуну, съ которой риторы льстятъ народу въ своемъ интерес?… Во вс?хъ собраніяхъ 60-ти участковъ (districts) Парижа адвокаты пережевываютъ на вс? лады высокопарные догматы революціоннаго катехизиса. Любой изъ нихъ отъ вчерашняго процесса о какомъ-нибудь брандмауер? прямо переходитъ къ вопросу объ организаціи государства и становится импровизованнымъ законодателемъ, — т?мъ бол?е поощряемымъ и ободряемымъ рукоплесканіями, ч?мъ напыщенн?е онъ доказываетъ присутствующимъ, что они отъ природы обладаютъ вс?ми способностями и могутъ законно претендовать на вс? права». Ораторы, впрочемъ, не ограничиваются общими м?стами; нер?дко они прямо взываютъ къ открытому грабежу и истребленію враговъ, которыхъ, не обинуясь, называютъ по имени — подобно Камиллу Демулену, восклицающему: «Врагъ попался теперь въ западню и нужно покончить съ нимъ; никогда еще такая обильная добыча не ожидала поб?дителей; сорокъ тысячъ дворцовъ и замковъ, дв? пятыя всего движимаго и недвижимаго имущества страны будутъ плодомъ вашей поб?ды. — Т?, кто причисляетъ себя къ завоевателямъ, будутъ, въ свою очередь, покорены. Франція будетъ очищена». Это уже возв?щеніе соціалистическаго: «экспропріаторы будутъ экспропріированы». Такова, справедливо зам?чаетъ Тэнъ, готовая программа наступающаго террора.

Тэнъ выставляетъ на видъ особую характерную черту парижской демократіи — незр?лость ея главныхъ вождей (какъ и во времена коммуны 1870 года), — незр?лость, безъ которой немыслимо подобное увлеченіе; а способность, увлекаясь, увлекать другихъ была тогда важн?йшимъ условіемъ усп?ха. «Взгляните на главныхъ, на самыхъ популярныхъ; это — недозр?вшіе или засохшіе плоды литературы и адвокатуры; газеты, какъ на лотк?, выставляютъ ихъ каждое утро на-показъ для покупателей, и если они нравятся пресыщенной публик?, такъ это именно за ихъ остроту и горечь. Въ ихъ неопытной или пустой голов? н?тъ ни одной политической идеи. Демулену — 29 л?тъ, Лустало — 27 л?тъ, и весь багажъ ихъ познаній заключается въ гимназическихъ воспоминаніяхъ, въ обрывкахъ изъ курса юридической школы, въ общихъ м?стахъ, набранныхъ у Рейналя и подобныхъ писателей. Что же касается до Бриссо и Марата, этихъ напыщенныхъ филантроповъ, то они вид?ли Францію только черезъ окно своего чердака, сквозь очки своей утопіи».

Не мен?е, однако, дурныя посл?дствія, ч?мъ незр?лость вождей, им?ли присоединившіяся къ этому эгоистическія побужденія ихъ и страсти — честолюбіе и зависть. Тэнъ подробно описываетъ ст?сненное положеніе парижскихъ демагоговъ, ихъ неудавшіяся попытки добиться усп?ха или изв?стности, ихъ скитальческій образъ жизни, ихъ зависимость отъ другихъ, которая шла до такой степени въ-разр?зъ съ ихъ надеждами и притязаніями. Никто не высказалъ такъ наивно и цинично, какое громадное вліяніе им?лъ эгоизмъ на уб?жденія демагоговъ, какъ одинъ изъ нихъ, юный прокуроръ фонаря — Камиллъ Демуленъ, слова котораго приводитъ Тэнъ: «Къ моимъ принципамъ присоединилось удовольствіе занять надлежащее мн? м?сто, доказать мою силу т?мъ, кто меня презиралъ, унизить до моего уровня т?хъ, кого судьба поставила выше меня. Мой девизъ — девизъ вс?хъ порядочныхъ людей — никого не им?ть выше себя (point de superieur»).

Такія признанія многознаменательны, и историкъ революціи не можетъ не принимать ихъ въ соображеніе. Но въ этой трезвой правд? о психическомъ состояніи парижскаго населенія и личныхъ побужденіяхъ демагоговъ не достаточно выставлена одна существенная черта тогдашняго общества — страсть къ слав?. Никогда со времени Петрарки и Возрожденія, когда, посл? монашескаго самоуниженія личности, впервые пробудилась страсть къ слав? и сд?лалась могущественнымъ историческимъ факторомъ, — жажда обезсмертитъ себя не проявлялась съ такой силой и не охватывала такія массы людей, какъ въ годину зарожденія французской демократіи. Читая тогдашнія газеты и мемуары, на каждомъ шагу удивляешься, какимъ страннымъ образомъ страсть къ слав? забиралась въ сердце самыхъ темныхъ людей, и съ какой тщательностью, съ другой стороны, тогдашніе публицисты старались ув?ков?чивать всякій подвигъ, всякое имя, чтобы они не пропали для челов?чества. Почти ко вс?мъ патріотамъ революціи прим?нимо слово, которое сказалъ о себ? одинъ изъ «поб?дителей Бастиліи: «Hulin affame de gloire»{20}. Какъ это ни странно, что страсть къ слав? и жажда отличиться и обезсмертить себя во что бы то ни стало преимущественно развились въ эпоху демократическихъ тенденцій, но вся дальн?йшая исторія демократіи подтверждаетъ это зам?чаніе.

Этимъ способомъ Тэнъ подготовляетъ своихъ читателей къ главному выводу, который онъ извлекаетъ изъ описанія парижской черни и демагоговъ 1789 года. «Такимъ образомъ, посредствомъ невольнаго прос?ванія (triage involontaire) партія, захватывающая власть, набирается лишь изъ людей яростныхъ уб?жденій и свир?пыхъ д?йствій (ne se compose que des esprits violents et des mains violentes). Самопроизвольно и безъ предварительнаго соглашенія, буйные сумасшедшіе оказываются въ союз? съ опасными зв?рями и, при возрастающемъ несогласіи между собою законныхъ властей, этотъ незаконный союзъ все разрушаетъ передъ собой».

На ряду съ законными властями возникаетъ новая сила, законодательный органъ улицы и городской площади, анонимный, безотв?тственный, необузданный, пришпоренный теоріями кофейныхъ, па?осомъ театровъ, мозговыми галлюцинаціями — а кулаки, только что все переломавшіе въ слобод? Сентъ-Антуанской, — его т?лохранители и исполнители!

Два электрическихъ тока противоположныхъ полюсовъ — злоба рабочаго и фраза безпочвеннаго интеллигента встр?тились. Ц?пь замкнулась, ударъ долженъ былъ разразиться!

Онъ разразился 14 іюля взятіемъ Бастильи. Поводомъ къ погрому Бастильи послужила отставка Неккера. Но участь Бастильи была давно уже р?шена. Уже въ наказахъ шла р?чь объ ея разрушеніи. Этотъ фортъ (острогъ), стоявшій когда-то на окраин? Парижа, обратился за ненадобностью въ настоящій острогъ — государственную тюрьму. Онъ предназначался для лицъ административно заключенныхъ, и хотя въ начал? революціи былъ почти пустъ — въ немъ было только семь заключенныхъ — фальшивые монетчики и умалишенные — былъ ненавистенъ своимъ прошлымъ. Поэтому разрушеніе Бастильи было прив?тствовано во Франціи и вн? ея какъ символъ паденія деспотизма и наступленія свободы. Это разрушеніе восп?вали въ стихахъ и праздновали иллюминаціями въ Англіи, Германіи и въ Петербург?. Но паденіе Бастильи им?ло на практик? другое значеніе. Для французскихъ крестьянъ оно стало призывомъ къ разрушенію м?стныхъ Бастилій, т. е. пом?щичьихъ замковъ, въ башняхъ которыхъ сохранялись старинные инвентари съ обозначеніемъ повинностей чиншевиковъ, подвластныхъ сеньёру. Парижу же взятіе Бастилии принесло полную автономію съ самостоятельной сорокатысячной милиціей — національной гвардіей. Но если Парижъ выд?лился изъ государства, то въ то же время въ немъ самомъ возникла изъ его кварталовъ (секцій) 60 независимыхъ республикъ, не говоря о Пале-Роял? и независимой, анархической толп?.

4 Взятіе Бастиліи. 14 іюля 1789 г.

Въ виду этого двойного значенія погрома Бастилии и въ исторіографіи можно отм?тить два теченія. Апологеты революціи, какъ Мишле, приходятъ въ восторгъ отъ ея разрушенія, представляютъ это событіе, какъ геройскій подвигъ, совершенный людьми, сознательно шедшими на смерть, чтобы навсегда освободить Францію отъ деспотизма. Тэнъ первый взглянулъ на взятіе Бастилии съ другой стороны; поздн?йшія изсл?дованія — Борда, Функъ-Брентано и др. — еще бол?е выяснили вопросъ въ этомъ направленіи. 12 іюля Пале-Рояль отв?чаетъ крикомъ злобы на изв?стіе объ отставк? Неккера. Камиллъ Демуленъ становится на столъ и объявляетъ, что дворъ замыслилъ Вар?оломейскую ночь противъ патріотовъ; толпа б?житъ вооружаться, грабитъ магазины оружейниковъ, наконецъ захватываетъ въ дом? для инвалидовъ ц?лый арсеналъ оружія съ пушками; стоявшій въ Париж? полкъ французской гвардіи, развращенный въ Пале- Роял?, переходитъ къ мятежникамъ и встр?чаетъ залпомъ кавалерію, высланную очистить улицы и площади отъ толпы. «Разбойники, вооруженные пиками и дубинами, грабятъ дома, съ крикомъ: оружія и хл?ба». Одна изъ шаекъ врывается въ монастырь Лазаристокъ, разрушаетъ библіотеку, картины, оконныя рамы, проникаетъ въ подвалъ и напивается; сутки спустя тамъ оказались мертвые и умирающіе — въ ихъ числ? женщина въ посл?днемъ період? беременности.

«Подонки общества всплыли наверхъ», заключаетъ Тэнъ. Очевидцы говорятъ съ ужасомъ о томъ, чего они были свид?телями. Новый «мэръ» Парижа, Бальи, заявляетъ, «что въ теченіе двухъ дней и двухъ ночей Парижъ рисковалъ подвергнуться грабежу», а панегиристъ революціи, Дюссо, признается, что онъ присутствовалъ, какъ ему казалось, при полномъ разложеніи общества».

Наконецъ на третій день раздался лозунгъ: «На Бастилью». Толпа стала пробовать награбленныя ею ружья и съ 10 часовъ до 5 палила изъ нихъ въ толстыя ст?ны Бастилии, а вс? сос?днія улицы были полны зрителей; въ ихъ числ? много и элегантныхъ дамъ, оставившихъ свои экипажи на н?которомъ разстояніи.

Какъ вс? офиціальные защитники стараго порядка, комендантъ Бастильи, Делоне, не думалъ о серьезной защит? съ своимъ маленькимъ гарнизономъ въ сотню инвалидовъ и 30 швейцарцевъ. Онъ принималъ разныя депутаціи и об?щалъ не стр?лять. Онъ приказалъ стр?лять, лишь когда толпа ворвалась въ наружный дворъ и пыталась проникнуть внутрь кр?пости. Но гарнизонъ струсилъ при вид? пушекъ, которыя были привлечены, и гвардейцевъ, занявшихъ первые ряды осаждающихъ. Когда комендантъ бросился къ пороховому погребу, чтобы взорвать его, часовой его не пустилъ. Гарнизонъ сдался на честномъ слов?, что жизнь защитниковъ будетъ пощажена, и спустилъ подъемный мостъ. Но толпа, ворвавшаяся всл?дъ за передовыми поб?дителями, не хот?ла слышать о пощад? и произвела между пл?нными р?зню. Делоне выволокли изъ Бастильи, всю дорогу подвергали истязаніямъ, продолжавшимся еще долго надъ трупомъ, наконецъ поваренокъ отр?залъ ему своимъ ножомъ голову, которую носили по улицамъ на шест?. На Новомъ мосту шествіе остановилось предъ статуей Генриха IV; трижды предъ нею наклонили голову убитаго со словами: «кланяйся твоему господину».