Чтение онлайн

Національное собраніе ухудшило свое положеніе и состояніе страны своимъ постановленіемъ, чтобы никто изъ депутатовъ не могъ занять министерскаго поста, — оно такимъ образомъ отказалось взять на себя всю отв?тственность за управленіе. Если бы вожди большинства были министрами, они не только сами набрались бы многихъ практическихъ св?д?ній, которыхъ имъ недоставало, увидали бы многое въ иномъ св?т?, но и Собраніе посредствомъ ихъ познакомилось бы съ практикой и выступило бы изъ своей академической роли. Съ другой стороны, этимъ средствомъ Національное собраніе избавило бы себя отъ постоянной подозрительности и страха подкоповъ и заговоровъ со стороны двора. Учрежденный Собраніемъ «Розыскной комитетъ» для разсл?дованія преступленій противъ націи, возобновлявшійся каждый м?сяцъ и состоявшій изъ неопытныхъ и легков?рныхъ д?ятелей, своими обысками и доносами на мнимые заговоры только волновалъ общественное мн?ніе и приводилъ въ трепетъ самое Собраніе, ибо въ этомъ отношеніи, какъ во многихъ другихъ, Собраніе не отличалось нич?мъ отъ народа. Такимъ образомъ, заключаетъ Тэнъ: Національное собраніе руководилось при разрушеніи стараго зданія и при постройк? новаго двумя одинаково вредными побужденіями — страхомъ и теоріей.

Нельзя не признать, что въ живой, пластической характеристик? Національнаго собранія, которую мы могли нам?тить зд?сь только въ общихъ чертахъ, Тэнъ обнаружилъ свою обычную наблюдательность и что многіе изъ его упрековъ совершенно справедливы.

Національное собраніе было не только первымъ демократическимъ правительствомъ во Франціи, но и вообще представляетъ собою первую политическую арену, на которой демократія могла свободно развернуть свои силы, испробовать свои теоріи и осуществить свои идеалы. Отъ этой юной демократіи, которая въ своемъ наивномъ энтузіазм? полагала, что вм?ст? съ новыми лучшими принципами переродились и самые люди, — нельзя было требовать той внутренней дисциплины и того самообладанія, которыя выработываются только борьбой, нельзя было требовать уб?жденія, добываемаго только опытомъ, что политическая жизнь слагается изъ равнов?сія различныхъ силъ и что политическій прогрессъ достигается путемъ сд?локъ. Депутаты 1789 г. не походили на римскихъ сенаторовъ, которые греческому послу показались сонмомъ царей и которые говорили только, когда доходила до нихъ очередь и консулъ обращался къ нимъ лично съ вопросомъ, — въ римскомъ сенат? царилъ духъ чинныхъ патриціевъ, уважавшихъ существующее какъ порядокъ, установленный богами, и этотъ сенатъ былъ составленъ исключительно изъ лицъ, выросшихъ въ военной дисциплин?. Національное же собраніе состояло изъ людей, жаждавшихъ высказать то, что такъ долго у вс?хъ таилось на сердц?, и в?рившихъ, какъ гуманисты временъ ренесанса, что наступила весна челов?чества, что теперь только и стоитъ жить и д?йствовать. Этимъ объясняется то, что самыя важныя постановленія принимались иногда случайно, по предложенію малоизв?стныхъ депутатовъ, имена которыхъ сохранились въ исторіи только благодаря этому поводу. Н?которыя изъ свойствъ Національнаго собранія можно объяснить тогдашнимъ воспитаніемъ или національнымъ характеромъ французовъ. Тэнъ приводитъ, наприм?ръ, зам?чаніе современника революціи, — женевца Дюмона, что если бы набрать на улицахъ Лондона и на улицахъ Парижа случайную толпу челов?къ въ 100 и предложить имъ взять на себя управленіе страной, то въ Париж? на это согласились бы 99 изо 100, а въ Лондон? 99 изо 100 отказались бы. Дюмонъ прибавляетъ, что французы считаютъ себя способными поб?дить вс? препятствія — avec ни peu d'esprit. Это очень в?рно, но стоитъ только немного всмотр?ться въ исторію разныхъ демократій, чтобы уб?диться, что во всякой крайней демократіи всякій считаетъ себя достойнымъ быть министромъ и генераломъ и всякій грамотей — способнымъ трактовать о вс?хъ безъ исключенія ученыхъ или спеціальныхъ предметахъ.

Когда третье сословіе выбирало депутатовъ, оно им?ло въ виду борьбу съ привилегированными классами и съ абсолютизмомъ, и потому естественно, что оно брало своихъ вождей не изъ числа интендантовъ, военныхъ командировъ и членовъ парламентской магистратуры, которые въ большинств? были заинтересованы въ сохраненіи стараго порядка, — а, напротивъ, изъ той среды, которая наибол?е сочувствовала новымъ демократическимъ стремленіямъ. Но преобладаніе идеологовъ надъ земскими людьми объясняется не одними политическими тенденціями. Малуэ, сужденіямъ котораго Тэнъ такъ дов?ряетъ, сознается, что во время выборовъ онъ былъ изумленъ скудостью въ тогдашней Франціи независимыхъ землевлад?льцевъ, и на этомъ основаніи онъ считалъ невозможнымъ для Франціи конституціонный образъ правленія. Если при этомъ принять во вниманіе, что громадное большинство этихъ независимыхъ по своему положенію людей принадлежало къ дворянству, им?вшему свое особое представительство, то становится яснымъ, почему въ 1789 г. выборъ въ депутаты отъ третьяго сословія палъ преимущественно на людей наибол?е пропитанныхъ демократическими идеями. А при такомъ положеніи д?ла руководителями общественнаго движенія естественно сд?лались адвокаты, которые благодаря своей профессіи, пріучающей ихъ прислушиваться къ настроенію своей аудиторіи и угождать ей, должны выдаваться и пользоваться популярностію во всякомъ демократическомъ обществ?{23}. Мы по этому поводу дополнимъ изложеніе Тэна очень интереснымъ зам?чаніемъ астронома Бальи о роли, которую пришлось тогда играть адвокатамъ и литераторамъ. «Я долженъ зам?тить, — говоритъ Бальи въ своихъ мемуарахъ {24}), — о собраніи парижскихъ избирателей, — а это прим?нимо и вообще къ тогдашней Франціи, — что «литераторы» {25}) пользовались въ немъ большимъ нерасположеніемъ. Между т?мъ они (les gens de lettres) — самые просв?щенные люди, если не относительно каждаго частнаго предмета, то, по крайней м?р?, относительно общихъ вопросовъ, и это оттого, что имъ приходилось бол?е другихъ упражнять свой умъ, и они лучше знаютъ, какимъ образомъ его прим?нить къ д?лу». Бальи объясняетъ неусп?хъ литераторовъ на выборахъ т?мъ, что ихъ было не много; «въ собраніи было два господствовавшихъ класса — купцы и адвокаты; — купцы мало знаютъ литераторовъ, а что касается до адвокатовъ, которые были въ состояніи ихъ оц?нить, то между ними всегда существуетъ соперничество». Но зат?мъ Бальи приводитъ еще другую, бол?е существенную причину: «философъ, — говоритъ онъ, — любитъ свободу, онъ знаетъ достоинство челов?ка, но онъ требуетъ всего бол?е, чтобы миръ не былъ нарушенъ вокругъ него; онъ хочетъ, чтобы св?тъ распространялся, чтобы челов?къ вступилъ въ свои права, но постепенно и безъ усилій; онъ опасается толчковъ и насильственныхъ революцій. Причина этого очень проста: онъ сравниваетъ то, что хотятъ купить, съ той ц?ной, которую за это надо дать. Когда великій народъ захочетъ свободы, ничто не можетъ пом?шать ему достигнуть ея. Мудрецъ думаетъ, что этотъ естественный срокъ не сл?дуетъ насильственно сокращать; въ своихъ разсчетахъ онъ принимаетъ въ соображеніе и плюсъ, и минусъ, и полагаетъ, что изв?стный минусъ предпочтительн?е плюса, купленнаго общественными б?дствіями и кровью нашихъ братьевъ».

Все, что составляетъ причину неусп?ха философовъ въ сильно возбужденномъ обществ? и въ минуту взрыва демократическихъ страстей, — доставляло, напротивъ, популярность людямъ, привыкшимъ аппелировать къ страстямъ, сообразоваться съ настроеніемъ общества и подниматься на этой волн? — людямъ, неразборчивымъ на средства, лишь бы достигнуть изв?стнаго эффекта, ихъ ближайшей ц?ли. Понятно, что такимъ образомъ адвокаты были не только естественными, то-есть неизб?жными, но и лучшими вождями для того общества, которое желало демократическаго переворота во что бы то ни стало, и Бёркъ былъ такъ же правъ, когда онъ поставилъ въ вину адвокатамъ неистовства революціи, какъ и первый президентъ Національнаго собранія, знаменитый ученый Бальи (l’homme juste, какъ онъ названъ въ протокол? парижскихъ избирателей), приписавшій имъ съ полной признательностію усп?хъ революціи.

Но, кром? того, опред?ляя вліяніе адвокатовъ на революцію, не сл?дуетъ забывать, что они были обязаны этимъ вліяніемъ не только своему профессіональному характеру, своей наклонности увлекаться господствующими мн?ніями и опережать ихъ, но что причина, ихъ преобладанія им?етъ бол?е глубокіе историческіе корни. Адвокаты были не только естественными вождями воинствующей демократіи, но, можно сказать, ораторами многочисленнаго и могущественнаго класса, значеніе котораго восходитъ до самой ранней эпохи французской монархіи и который оставилъ глубокіе сл?ды въ судьбахъ французскаго народа. Это тотъ классъ, изъ котораго выходили среднев?ковые легисты и къ которому во время французской революціи принадлежало почти все чиновничество. Зам?чательно, что во Франціи этотъ классъ всегда им?лъ много точекъ соприкосновенія и много общаго въ умственномъ склад? съ низшимъ духовенствомъ. Какъ въ средніе в?ка классъ чиновниковъ — клерки — въ значительной степени набирался изъ духовенства и изъ духовныхъ школъ, такъ и во время революціи почти вс? cures оказались на сторон? адвокатовъ (leurs pareils). И въ средніе в?ка этотъ классъ клерковъ, легистовъ и адвокатовъ противопоставлялъ исторически сложившимся «кутюмамъ» сухую догму, выведенную изъ римскаго права, былъ главнымъ врагомъ феодальныхъ притязаній и церковной автономіи, и съ неумолимой логикой теоретиковъ проводилъ въ жизнь отвлеченную идею государственнаго единства и государственнаго интереса. Но такъ какъ въ средніе в?ка отвлеченное государство слагалось изъ конкретныхъ феодальныхъ формъ подъ знаменемъ монархіи, то эти клерки и легисты были самыми в?рными слугами монархіи, и не одинъ изъ нихъ поплатился своей жизнью за слишкомъ ревностныя услуги, оказанныя королю противъ феодальнаго строя. Но уже тогда эти защитники государства были очень склонны къ демократическимъ тенденціямъ и охотно сводили, сл?дуя римскимъ юристамъ, власть короля на народную волю. Въ 1789 же г., когда можно было окончательно поб?дить феодализмъ только на основаніи принципа народовластія, и когда монархія оказалась на сторон? «стараго порядка», этотъ классъ естественно предался безъ всякихъ сдержекъ своимъ демократическимъ инстинктамъ и своей наклонности преобразовать существующее во имя отвлеченной политической теоріи, и сд?лался такимъ же ревностнымъ слугой народовластія, какъ прежде монархіи.

Отъ Пьера Дюбуа, изв?стнаго адвоката конца XIII в.{26}, до адвокатовъ революціи и ихъ союзника, аббата Сіеса, тянется непрерывная ц?пь, и т? же самые архитекторы, которые создали французскую монархію, работали въ 1789 году надъ устройствомъ французской республики; но работали на этотъ разъ на полномъ простор?, не какъ слуги, а какъ господа Франціи, не сообразуясь съ историческими правами и условіями жизни, а исключительно руководясь начерченнымъ ими отвлеченнымъ планомъ. Конечно, философъ, о которомъ говоритъ Бальи, сталъ бы строить иначе. Но, чтобы судить объ этой работ? и о достоинств? плана, нужно принять въ соображеніе роль, которую издавна играли эти архитекторы въ исторіи Франціи, и т? обстоятельства, которыя ихъ вдругъ внезапно сд?лали полновластными распорядителями судебъ Франціи. Иностранцы, особенно англичане и американцы, которые на своей родин? не знали бюрократическаго элемента и нич?мъ ему не были обязаны — изумлялись тому, что происходило на ихъ глазахъ, и по своему это объясняли.

Сл?дуя указаніямъ тогдашняго американскаго посла въ Париж?, умнаго и безпристрастнаго Морриса, Тэнъ распред?ляетъ депутатовъ Національнаго собранія на три группы: 1) партію аристократовъ, къ которой Моррисъ причисляетъ прелатовъ, парламентскую магистратуру и ту часть дворянъ, которые желали по-прежнему составлять особый штатъ въ государств?; 2) среднюю или ум?ренную, состоявшую изъ людей съ честными нам?реніями (ayant des intentions droites), искренно желавшихъ хорошаго правительства, но слишкомъ увлеченныхъ книжными теоріями; и, наконецъ, 3) партію б?снующихся (enrages), самую многочисленную, состоявшую по Моррису изъ разряда лицъ, которыхъ въ Америк? называютъ кляузниками (gens de chicane), изъ толпы священниковъ и т?хъ людей, которые при всякомъ переворот? стоятъ за перем?ну, потому что недовольны своимъ положеніемъ».

Въ основу своей критики какъ самаго хода революціи, такъ и ея результатовъ Тэнъ кладетъ понятіе ц?лесообразной реформы. Осуждая революцію съ точки зр?нія т?хъ полезныхъ реформъ, которыя она сд?лала невозможными, Тэнъ подкр?пляетъ свой взглядъ двумя разрядами доводовъ — фактическими и теоретическими. Фактическими аргументами противъ революціи служатъ ему сужденія и отзывы современниковъ, которые наблюдали надъ ходомъ событій, сочувствовали реформамъ, но предостерегали отъ увлеченій и в?рно предсказывали ихъ вредныя посл?дствія. Аргументами второго рода служатъ Тэну общія разсужденія о государств? и обществ?.

Что касается до критики, заимствованной Тэномъ у современниковъ революціи, то онъ сум?лъ очень искусно воспользоваться ею. Нельзя не сознаться, что сгруппированные у Тэна отзывы многихъ зам?чательныхъ людей, сочувствовавшихъ сначала перевороту 1789 г., но зат?мъ, когда д?ло зашло слишкомъ далеко, осуждавшихъ его, производятъ сильное впечатл?ніе, особенно сужденія иностранцевъ, не прямо заинтересованныхъ во французскихъ событіяхъ.

Д?йствительно, самую основательную и въ то же время самую р?зкую и ?дкую критику д?ятельности тогдашней революціонной партіи и самую в?рную оц?нку посл?дствій революціи можно найти въ отзывахъ современныхъ государственныхъ людей Англіи и Америки, приведенныхъ Тэномъ. Уже въ 1789 г. Питтъ заявилъ, что французы «перешли линію свободы» (ont traverse la liberte, какъ приведены слова Питта у Тэна), а н?сколько м?сяцевъ спустя Бёркъ предсказывалъ въ своей книг? о революціи, что исходомъ ея будетъ военная диктатура и «самый абсолютный деспотизмъ, который когда-либо существовалъ подъ небесами».

Но еще бол?е в?ски въ этомъ случа? отзывы американскихъ государственныхъ людей, которые им?ли столько основанія сочувствовать тому, что совершалось во Франціи. Они съ самаго начала, можно сказать — до начала революціи — стали опасаться ея крайностей и д?лали всевозможныя усилія, чтобы удержать своихъ друзей на почв? ум?ренности и практической политики. За два м?сяца до собранія Генеральныхъ штатовъ Моррисъ пишетъ Вашингтону: «Я, республиканецъ, бывшій, такъ сказать, вчера еще членомъ того собранія, которое начер- тало одну изъ самыхъ республиканскихъ между вс?ми республиканскими конституціями, — я не перестаю пропов?дывать уваженіе къ государю, вниманіе къ правамъ дворянства и ум?ренность не только относительно ц?ли, но и относительно средствъ къ ея осуществленію». А Джефферсонъ, представитель радикальной демократіи въ Америк?, уговаривалъ Лафайета и другихъ патріотовъ въ ту критическую минуту, когда Національное собраніе во имя народовластія отказалось подчиниться королю: «войти съ королемъ въ соглашеніе, обезпечить свободу печати, свободу сов?сти, судъ посредствомъ присяжныхъ, свободу личности (habeas corpus) и законодательство посредствомъ выборныхъ изъ народа, — требованія, которыя нав?рно были бы исполнены, — и зат?мъ разойтись и дать новымъ учрежденіямъ возможность оказать свое д?йствіе на народъ и сд?лать его способнымъ для дальн?йшихъ усп?ховъ, при чемъ они могутъ быть ув?рены, что имъ всегда будутъ представляться удобные случаи потребовать и большаго». За дв? нед?ли до взятія Бастиліи Моррисъ писалъ: «они хотятъ американскую конституцію съ королемъ вм?сто президента, не думая о томъ, что у нихъ н?тъ американскихъ гражданъ, чтобы вынести на плечахъ такую конституцію. Если у нихъ окажется настолько здраваго смысла, чтобы предоставить дворянамъ, въ качеств? дворянъ, изв?стную долю народной власти, эта либеральная конституція, в?роятно, упрочится. Но въ противномъ случа? Франція обратится (degenerera) въ чистую монархію или въ обширную республику-демократію. А эта можетъ ли упрочиться? И не думаю; я даже ув?ренъ въ противномъ, разв? только при условіи, что вся нація преобразится».

И не усп?ли еще вполн? обнаружиться въ жизни Франціи посл?дствія самоуправства и тираніи парижской демократіи, — какъ другъ Вашингтона уже совершенно ясно созналъ безсиліе Національнаго собранія и приближеніе террора, и въ минуту всеобщаго энтузіазма произнесъ надъ революціей сл?дующій роковой приговоръ: «это похоже на полетъ испуганныхъ птицъ; трудно сказать, куда он? сядутъ, до того он? летятъ въ-разсыпную. Эта несчастная страна, заблудившаяся въ погон? за метафизическими химерами, представляетъ собою умственному взору лишь громадную развалину: члены Собранія въ одно и то же время повелители и рабы, взбалмошные въ теоріи и неопытные (novice) на практик?; захвативъ вс? правительственныя обязанности (fonctions) и не будучи въ состояніи исполнить ни одной изъ нихъ, — они сняли съ этого одичавшаго и свир?паго народа всякую узду, налагаемую религіей и авторитетомъ! Такое положеніе д?ла не можетъ продлиться. Достославный случай упущенъ, и на этотъ разъ, по крайней м?р?, революція не удалась».