Чтение онлайн

Провозгласивъ этотъ принципъ и взявъ на себя обязанность провести его въ жизнь, французская демократія не только фактически выиграла процессъ противъ феодальной монархіи и привязала къ себ? французскій народъ, но стала неизм?римо выше вс?хъ прежнихъ демократій, — и а?инской, и флорентийской, — и оказала великую услугу всему челов?честву.

Какъ электрическій ударъ, пронеслась декларація правъ по всей Европ?, и везд? въ ней озарила новымъ св?томъ западныя аристократіи и монархіи. Параграфы деклараціи не могли послужить зд?сь поводомъ къ анархіи и предлогомъ для демагоговъ, какъ въ самомъ ея отечеств?, но были плодотворными с?менами гражданскаго и челов?ческаго прогресса. Такъ, наприм?ръ, восемь л?тъ спустя по обнародованіи деклараціи виртембергскіе штаты — эта закорузлая среднев?ковая корпорація, — обратились къ своему правительству съ просьбой объ отм?н? кр?постной зависимости крестьянъ, и въ своемъ прошеніи заявили, что наши «родители и прародители не им?ли права отчуждать прирожденныя челов?ческія права своихъ потомковъ и наложить на нихъ, еще прежде, ч?мъ они родились, обязательство нести изв?стныя личныя повинности (Dienste) и не въ пользу государства, а въ пользу частнаго лица».

Въ конц? своей второй книги Тэнъ резюмируетъ въ мастерски сжатомъ итог? свою оц?нку д?ятельности Національнаго собранія. Онъ отдаетъ ему справедливость и вкратц? перечисляетъ его заслуги. Разными законами, особенно т?ми, которые касались частной жизни, введеніемъ гражданскаго состоянія (l’etat civil), своимъ уголовнымъ и сельскимъ уставами, первыми зачатками общаго гражданскаго уложенія, провозглашеніемъ н?сколькихъ простыхъ правилъ въ области взиманія податей, судебнаго производства и администараціи, — Собраніе пос?яло добрыя с?мена. Но во всемъ, что касается политическихъ учрежденій и соціальной организаціи, оно д?йствовало, какъ академія утопистовъ, а не какъ законодательный органъ практическихъ людей. Надъ больнымъ т?ломъ, которое было ему предоставлено, оно производило ампутаціи ненужныя и чрезм?рныя и прикладывало бандажи столь же неудовлетворительные, сколько вредные. За исключеніемъ двухъ — трехъ ограниченій, допущенныхъ по непосл?довательности, за исключеніемъ сохраненія монарха для народа и введенія небольшого избирательнаго ценза, Національное собраніе сл?довало до конца принципамъ Руссо. Сознательно оно отказывалось вид?ть реальнаго челов?ка, стоявшаго передъ его глазами, и упорно вид?ло въ немъ лишь отвлеченное существо, сочиненное книжниками. Оно д?йствовало, какъ осл?пленный теоріей упрямый хирургъ. Съ одной стороны оно даетъ ограбить, разорить и загубить весь высшій классъ, дворянство, парламентаріевъ и верхній слой буржуазіи. Съ другой стороны оно обираетъ и уничтожаетъ вс? историческія и естественныя корпораціи, монашескіе ордена, духовенство, провинціи, парламенты, художественныя и профессіональныя корпораціи. Посл? этой операціи всякая связь между людьми прерывается; всякое подчиненіе и всякая общественная іерархія исчезаютъ. Н?тъ бол?е ни кадровъ, ни вождей. Остаются только индивидуумы, 26 милліоновъ атомовъ, равныхъ и разрозненныхъ, столь же малоспособныхъ къ созиданію, какъ склонныхъ къ разрушенію. Чтобы ввести порядокъ въ растревоженное общество, оно изобр?таетъ конституціонный механизмъ, который одинъ могъ бы довести до безпорядка самое спокойное общество. Провести безъ зам?шательства такое уравненіе, такое перем?щеніе собственности, было бы едва подъ силу самому абсолютному и концентрированному правительству. Безъ помощи арміи, дисциплинированной, везд?сущей и отлично предводительствуемой, невозможно мирно осуществить великое соціальное преобразованіе; лишь въ силу своего полновластія царь Александръ былъ въ состояніи освободить русскихъ крестьянъ. Какъ разъ наоборотъ во Франціи конституція сводитъ въ критическій моментъ короля на степень почетнаго президента въ распадающемся государств?, подозр?ваемаго и многими непризнаваемаго. Оно позаботилось только о поводахъ къ столкновеніямъ между королемъ и Законодательнымъ собраніемъ и уничтожило вс? средства къ соглашенію. Надъ административными органами, которыми онъ долженъ руководить, королю не предоставлено никакой власти и между центромъ и окраинами государства полная розрозненность властей порождаетъ лишь равнодушіе и косность, а между распоряженіемъ и исполненіемъ вноситъ неповиновеніе. Франція представляетъ собою федерацію 40.000 самодержавныхъ общинъ, въ которыхъ авторитетъ законныхъ магистратовъ колеблется сообразно съ капризами «д?йствительныхъ гражданъ», гд? эти д?йствительные граждане, слишкомъ обремененные обязанностями, уклоняются отъ общественнаго д?ла и гд? меньшинство фанатиковъ и честолюбцевъ овлад?ваетъ словомъ, вліяніемъ, голосами, властью, д?лами и съ помощью деклараціи правъ челов?ка узаконяетъ свой безграничный деспотизмъ и возрастающую дерзость своихъ покушеній. — Мастерское произведеніе (chef d’oeuvre) отвлеченнаго разума и практическаго безумія закончено! Въ силу конституціи самородная анархія превратилась въ анархію легальную! Эта посл?дняя достигла совершенства; ей подобной не было съ IX в?ка!

* * *

Суровый отзыв Тэна о первой французской конституціи не преувеличенъ. Уже многіе изъ ея современниковъ судили о ней подобнымъ образомъ. Женевецъ Дюмонъ, близкій челов?къ графу Мирабо, сказалъ о ней, что она настоящее чудище. Въ ней слишкомъ много монархіи для республики и слишкомъ много республики для монархіи. А американецъ Моррисъ писалъ: «Общее и почти универсальное уб?жденіе таково, что эта конституція неприм?нима. Отъ перваго до посл?дняго, ея составители осуждаютъ ее. Съ каждымъ днемъ становится все очевидн?е, что новая конституція никуда не годится».

Но сужденіе Тэна о первой конституціи им?етъ то преимущество, что основано на тщательномъ изсл?дованіи современнаго ей состоянія Франціи и вся третья книга перваго тома его исторіи революціи подъ заглавіемъ — la constitution appliquee — представляетъ собою обширный документальный комментарій къ вышеприведенному отзыву; 94 картона въ національномъ архив? Франціи исчерпаны имъ и послужили ему матеріаломъ для изображенія умственнаго и нравственнаго состоянія народныхъ массъ Франціи въ эпоху революціи.

Освобожденіе отъ всякой власти и провозглашеніе либеральныхъ принциповъ вызвали у импульсивныхъ и сангвиническихъ потомковъ древнихъ галловъ, «жадныхъ до новшества», шумное ликованіе и нескончаемый рядъ празднествъ и торжествъ, во время которыхъ общее радостное чувство и единодушіе высказывались въ самыхъ демонстративныхъ братаніяхъ. Старая рознь и вражда были забыты: въ одномъ м?ст? ксендзъ и пасторъ обнимаются у алтаря; въ другомъ «честь принести присягу въ в?рности конституціи во глав? народа возлагается на двухъ стариковъ 93 и 94 л?тъ, изъ которыхъ одинъ былъ дворяниномъ и полковникомъ національной гвардіи, другой простымъ крестьяниномъ. Братаются не только люди разныхъ в?роиспов?даній и сословій, но также общины и провинціи.

Всякій провинціальный антагонизмъ исчезъ, анжуйцы и бретонцы изв?щаютъ другъ друга, что они не хотятъ быть ни анжуйцами ни бретонцами, а хотятъ быть французами. Во имя этой патріотической идеи происходятъ по всей Франціи обширныя братанія (federations) общинъ. Началось это въ южной Франціи: Близъ Баланса 29 ноября 1789 г. 12.000 національныхъ гвардейцевъ съ обоихъ береговъ Роны клянутся другъ другу, что «навсегда будутъ пребывать въ единеніи, будутъ защищать свободный пропускъ съ?стныхъ припасовъ и законы, издаваемые Національнымъ собраніемъ». Такія братанія стали повторяться въ другихъ провинціяхъ и къ л?ту, къ годовщин? взятія Бастиліи, назр?ла мысль о всеобщемъ братаніи вс?хъ французовъ. Въ этотъ день должна была происходить демонстрація братанія въ главномъ м?стечк? каждаго дистрикта, каждаго департамента и всего королевства. Для посл?дней ц?ли ровное Марсово поле было обращено въ амфитеатръ и въ теченіе семи дней 200.000 парижанъ всякаго возраста, пола и состоянія, офицеры и солдаты, монахи и актеры, школьники и учителя, франты и босяки, св?тскія дамы и торговки, рабочіе всякаго мастерства, крестьяне изъ всей округи копали и возили въ тачкахъ землю. Въ назначенный день на Марсовомъ пол? собралось 14.000 національной гвардіи изъ провинцій, до 12.000 представителей войска и флота и національная гвардія Парижа — 160.000 зрителей на насыпанныхъ холмахъ и еще большая толпа на сос?днихъ высотахъ Шальи и Пасси. Въ присутствіи короля вс? встаютъ и клянутся въ в?рности націи, закону, королю и конституціи. А при залпахъ артиллеріи, изв?щающихъ о торжественномъ момент?, парижане, оставшіеся дома, мужчины, женщины, д?ти поднимаютъ руки и, обращаясь лицомъ къ Марсову полю, восклицаютъ, что и они присягаютъ.

11 Работы на Марсовомъ пол? для годовщины взятія Бастиліи.

«Душа изнемогаетъ подъ тяжестью сладкаго упоенія при вид? ц?лаго народа, возвратившагося къ кроткимъ чувствамъ первобытнаго братства» и французы, прибавляетъ къ этому Тэнъ, бол?е веселые, бол?е д?ти, ч?мъ теперь, предаются безъ задней мысли своимъ инстинктамъ общественности, симпатіи и экспансивности.

Въ этомъ состояніи возбужденія не отличаютъ фразъ отъ искренности, лжи отъ правды, парада отъ серьезнаго д?ла. Федерація становится оперой, которая разыгрывается на улиц?. Въ Безансон? при возвращеніи федератовъ изъ Парижа съ знаменемъ свободы ихъ встр?чаютъ сотни «молодыхъ гражданъ» отъ 12 до 14 л?тъ, въ національныхъ мундирахъ съ саблей въ рукахъ. Три д?вочки отъ 11 до 13 л?тъ и два мальчика 9 л?тъ произносятъ каждый «пламенную р?чь, дышащую патріотизмомъ», зат?мъ д?вица 14 л?тъ, возвышая голосъ и указывая на знамя, прив?тствуетъ въ своей р?чи по очереди Собраніе, депутатовъ, національную гвардію, мэра, коменданта — и сцена заканчивается баломъ.

Таковъ обычный конецъ: везд? мужчины и женщины, д?ти и взрослые, простолюдины и господа, начальники и подчиненные пляшутъ, какъ въ посл?днемъ акт? театральной пасторали. «Въ Париж?», пишетъ очевидецъ, «я вид?лъ кавалеровъ ордена св. Людовика и аббатовъ, пляшущихъ на улиц? съ представителями своего департамента. На Марсовомъ пол? въ день федераціи, несмотря на дождь, который льетъ ручьями, первые пришедшіе начинаютъ плясать; сл?дующіе присоединяются къ нимъ и образуютъ хороводъ, захватывающій половину Марсова поля. Триста тысячъ зрителей отбиваютъ ладошами тактъ. И въ посл?дующіе дни пляшутъ по улицамъ и на Марсовомъ пол?.

«Въ Тур? на подобномъ праздник? около 4 часовъ вечера офицеры и солдаты въ перемежку, подъ вліяніемъ невольнаго припадка безумной веселости, начинаютъ б?гать но улицамъ съ саблями на-голо, другіе пляшутъ съ криками: «да здравствуетъ король! да здравствуетъ народъ!», бросая вверхъ шляпы и заставляя плясать съ ними вс?хъ встр?чныхъ. Не станемъ описывать вс? ихъ проказы, но отм?тимъ отзывъ очевидца: никто при этомъ не былъ оскорбленъ и избитъ, хотя почти все было пьяно».

Однако не всегда это дикое веселье проходило такъ безобидно. Въ Орлеан?, посл? того, какъ національная милиція плясала, вечеромъ на городской площади, множество добровольцевъ б?гали по городу съ барабаннымъ боемъ и крича, что есть мочи, что нужно уничтожить аристократію, пов?сить на фонар? поповъ и аристократовъ. Они врываются въ кофейни съ бранью, выгоняютъ оттуда публику и забираютъ проходящаго мимо дворянина за то, что онъ не кричалъ такъ громко, какъ они, и на ихъ ладъ. Они его едва не пов?сили.

Таковъ, — говоритъ Тэнъ, — плодъ чувствительности и философіи XVIII в?ка; люди думали, что для учрежденія на земл? идеальнаго общества, чтобы утвердить на земл? свободу, справедливость и счастье, достаточно сердечнаго порыва и волевого напряженія. Они испытали этотъ сердечный порывъ и сд?лали все, къ чему были способны, т. е. проявили ц?лый потокъ ув?реній и фразъ, показное братство, накипь чувствъ, которыя выдыхаются по м?р? ихъ обнаруженія.

Такимъ образомъ чувствительность и философствованіе XVIII в?ка заключились веселіемъ, которое продолжалось только н?сколько дней и посл? котораго наступило деспотическое царство грубыхъ инстинктовъ. Нельзя безнаказанно ув?рять людей, что для нихъ наступилъ милленіумъ; — они тотчасъ хотятъ имъ насладиться и не выносятъ разочарованія въ своихъ ожиданіяхъ. Всл?дствіе этого Франція представляла странное зр?лище въ теченіе трехъ л?тъ, сл?довавшихъ за взятіемъ Бастиліи. Вс? р?чи были преисполнены филантропіей и вс? законы отм?чены симметріей; вс? же д?йствія отличались насиліемъ и произволомъ, и въ жизни господствовала полная безурядица; издали Францію можно было принять за царство философіи, — вблизи же она представляла варварское распаденіе (dislocation) карловингской эпохи.

Демократія, господствовавшая въ Національномъ собраніи, была всесильна противъ короля и привилегированныхъ сословій, пока она давала себя нести народной волн?; но сила, пріобр?тенная Національнымъ собраніемъ, была непрочная, она была основана на сочувствіи общественнаго мн?нія и народныхъ массъ; д?йствительная же власть была въ рукахъ толпы. Это безсиліе Національнаго собранія ясно сознавалось еще въ то время: «Что такое въ сущности демократія для массы народа (pour le fond de la nation)», — восклицаетъ графъ Ривароль, еще задолго до окончанія конституціи 1791 года, — «какъ не возможность кормиться, не работая и не платя податей. Пусть Національное собраніе завтра попытается установить порядокъ, заставитъ уважать законы и наказывать злод?евъ, потребуетъ податей сообразно нуждамъ — и оно будетъ побито каменьями!»{45}.