Чтение онлайн

Еще задолго до того времени, когда Тэнъ приступилъ къ изображенію «Происхожденія современной Франціи», онъ задумывался надъ значеніемъ якобинца въ исторіи революціи.

«Насколько необходимъ психологическій анализъ пуританина, чтобы понять англійскую революцію 1649 г., настолько существенна психологія якобинца для объясненія революціи 1789 года», — писалъ Тэнъ въ предисловіи къ своему сочиненію «Объ ум?».

Тэнъ не забылъ своего зам?чанія, когда принялся за исторію французской революціи, и руководился имъ какъ основнымъ положеніемъ. Какъ бы ни расходились взгляды критиковъ въ оц?нк? этого труда, въ одномъ не можетъ быть никакого разногласія, — что Тэнъ внесъ въ изученіе исторіи французской революціи психологію, какъ новое научное орудіе. Не случайно, какъ у другихъ писателей, являются у него зд?сь психологическія наблюденія — по принципу и систематически приб?гаетъ онъ къ психологіи для объясненія событій и людей. Прежде, ч?мъ описывать намъ историческую роль якобинцевъ, передавать намъ ихъ р?чи и уб?жденія, или оц?нивать ихъ политическую программу, Тэнъ вводитъ насъ въ ихъ внутренній міръ, раскрываетъ передъ нами источникъ ихъ р?чей и д?йствій, объясняетъ, какъ сложился ихъ духовный складъ.

Въ трехъ направленіяхъ проявляется предъ нами психологическая работа Тэна въ исторіи якобинцевъ: въ характеристик? отд?льныхъ лицъ — Робеспьера, Дантона, Марата; въ коллективной психологіи, т.-е. въ описаніи настроенія ц?лыхъ группъ и массъ; наконецъ, въ изображеніи и объясненіи якобинца, какъ общаго типа. Эта посл?дняя задача представляетъ собою самую оригинальную и выдающуюся сторону исторической психологіи Тэна. Другіе историки выдавали якобинцевъ за патріотовъ, или соціальныхъ реформаторовъ, или политическихъ фанатиковъ. Тэнъ разсматриваетъ ихъ прежде всего, какъ натуралистъ, и видитъ въ нихъ особую психическую разновидность. У другихъ историковъ они являются, какъ передовая или какъ крайняя партія, которая только степенью своего патріотизма или фанатизма отличается отъ прочихъ приверженцевъ революціи; у Тэна якобинцы рельефно выд?ляются изъ всей массы французскаго народа, такъ какъ отличаются отъ него своимъ психическимъ строеніемъ.

При такой постановк? вопроса Тэнъ обогатилъ исторію французской революціи новою проблемою, которую онъ самъ и разр?шилъ. Онъ поставилъ вопросъ о происхожденіи этого новаго психологическаго типа въ исторіи — якобинца… У другихъ историковъ не было р?чи о такомъ вопрос?, и если онъ когда-либо возникалъ, то разр?шался вн?шнимъ образомъ — онъ совпадалъ съ объясненіемъ возникновенія якобинскаго клуба въ Париж? и его разв?твленія по провинціямъ. Тэнъ, усматривающій въ якобинц? особый психологическій типъ, ищетъ причины его возникновенія въ общихъ психическихъ свойствахъ челов?ка и особыхъ обстоятельствахъ, среди которыхъ онъ очутился благодаря обстановк?, созданной революціей 1789 года. Эта попытка заслуживаетъ самаго серьезнаго вниманія всякаго историка, психолога или соціолога; ей посвящена особая глава сочиненія Тэна и одна изъ самыхъ зам?чательныхъ всего сочиненія — «Психологія якобинца».

Тэнъ находитъ корни этого типа въ двухъ душевныхъ свойствахъ, весьма распространенныхъ среди людей — въ чрезм?рномъ самолюбіи и доктринерств? (le raisonnement dogmatique). Такимъ образомъ, корни якобинскаго духа существуютъ везд?; везд? они кроются въ подпочвенномъ сло? общества, оставаясь несокрушимыми. Но везд? они сдерживаются общественнымъ строемъ, хотя и стремятся прорваться сквозь ветхое общественное зданіе, которое давить на нихъ всею своею тяжестью. «Когда около двадцати л?тъ юноша вступаетъ въ жизнь, его разумъ, какъ и его гордость одновременно возмущаются. Во-первыхъ, каково бы ни было то общество, къ которому онъ принадлежитъ по своему рожденію, оно оскорбляетъ своимъ строемъ отвлеченный разумъ, ибо оно построено не законодателемъ-философомъ но простому плану, но ц?лымъ рядомъ чередовавшихся покол?ній, которыя его приноравливали къ своимъ разнообразнымъ и изм?нчивымъ нуждамъ. Во-вторыхъ, какъ бы ни были совершенны учрежденія, законы и нравы этого общества, они возникли безъ его участія; онъ не давалъ на нихъ своего согласія; онъ принужденъ имъ подчиниться и идти, подобно запряженной лошади, въ оглобляхъ, подъ сбруей, которую на него над?ли. Наконецъ, какова бы ни была организація этого общества, молодому челов?ку почти всегда предстоитъ играть въ немъ весьма второстепенную роль. При самыхъ либеральныхъ порядкахъ и тамъ, гд? верхнія ступени общественной л?стницы вс?мъ доступны, на пять или шесть челов?къ повел?вающихъ приходится 100.000 повинующихся; «хорошо говорить, что у всякаго рекрута въ ранц? маршальскій жезлъ: 999 разъ на 1.000 рекрутъ, порывшись въ ранц?, скоро приходитъ къ уб?жденію, что его тамъ н?тъ». Неудивительно, если при такихъ условіяхъ рекрутъ склоненъ протестовать противъ кадровъ, его охватывающихъ, если онъ жадно усвоиваетъ себ? теорію, предоставляющую ему возможность командовать другими. Какая же это теорія? Это общеизв?стная, выведенная изъ «Общественнаго договора», теорія непосредственнаго народовластія, въ силу котораго авторитетъ и власть должны принадлежать всякому, кто говоритъ отъ имени народа. Это и есть та теорія, которая была исходнымъ догматомъ якобинства. Н?тъ доктрины, по словамъ Тэна, которая была бы проще и лучше приноровлена къ юношеской неопытности… И Тэнъ приходитъ такимъ образомъ къ выводу, что большинство молодыхъ людей, особенно т?, которымъ приходится прокладывать себ? дорогу при выход? изъ школы — вс? они бол?е или мен?е якобинцы, и якобинство въ этой зачаточной форм? есть психическій недугъ, обусловливаемый ростомъ — une maladie de croissance!

Однако при обыкновенныхъ обстоятельствахъ эта теорія не опасна. Въ обществахъ хорошо устроенныхъ «бол?знь не злокачественна и легко исц?ляется». Тэнъ съ обычной своей м?ткостью и не безъ юмора описываетъ, какъ молодые теоретики, немного пороптавши, входятъ въ осуждаемое ими общественное зданіе черезъ ту или другую его дверь, протискиваются до своего м?ста и наслаждаются своимъ положеніемъ, или покоряются судьб?.

Совершенно, однако, иныя условія представляла революціонная Франція. Все мастерство Тэна проявляется въ изображеніи перелома, произведеннаго въ умахъ современниковъ внезапнымъ крушеніемъ стараго порядка. Ветхія ст?ны зданія, подточенныя червями, потрескались вс? за-разъ и приставленныя къ нему сторожа, добродушные, неспособные, очум?лые (effares), никому не м?шали овлад?ть имъ. Въ общей суматох? все общество см?шалось и превратилось въ кричавшую и б?сновавшуюся толпу; каждый толкалъ и получалъ толчки, вс? пришли въ восторгъ и поздравляли другъ друга съ т?мъ, что получили возможность д?йствовать на простор? локтями, вс? требовали, чтобы возводимыя вновь ограды были сд?ланы по возможности непрочно, а новые сторожа были слабы, безоружны и равнодушны. Все такъ и устроилось, и естественнымъ образомъ люди, находившіеся на первыхъ м?стахъ, были оттиснуты назадъ, многіе изъ нихъ задавлены въ сутолок? и безпрерывной сумятиц?, которую выдавали за установившійся порядокъ; «красные каблучки и башмаки съ пряжкой (escarpins) затаптывались смазными сапогами и деревянными лаптями». При такихъ условіяхъ догматическій духъ и неум?ренное самолюбіе могли развиваться на полномъ простор?; не было бол?е ни стараго строя, который ихъ сдерживалъ, ни физической силы, ихъ обуздывавшей. Наоборотъ, какъ своими теоретическими разсужденіями, такъ и своими практическими постановленіями новая конституція поощряла доктринерство и самолюбіе. Ибо, съ одной стороны, юридически она была основана на чистомъ разум? и начиналась анфиладой отвлеченныхъ догматовъ, изъ которыхъ, повидимому, строго выводила свои положительныя предначертанія. Съ другой стороны, на д?л? она предоставляла вс? органы власти общему избранію и возлагала на клубы контроль надъ властями; это значило назначить премію т?мъ самонад?яннымъ честолюбцамъ, которые л?зли впередъ, потому что считали себя способными, и позорили своихъ правителей, чтобы ихъ зам?стить. Всякій общественный порядокъ представляетъ собою среду, вліяющую изв?стнымъ образомъ на «людское произростаніе», и способствуетъ развитію одн?хъ разновидностей и гибели другихъ. Этотъ строй былъ наибол?е благопріятенъ для произростаніе клубныхъ ораторовъ, говоруновъ на перекрестк?, уличныхъ бунтарей, предс?дателей м?стныхъ комитетовъ — однимъ словомъ, революціонеровъ и тирановъ. Въ этой «политической теплиц?» химерическія зат?и и тщеславная надменность (outrecuidance) приняли чудовищные разм?ры, и по прошествіи н?сколькихъ м?сяцевъ горячія головы дошли до состоянія горячечнаго бреда (les cerveaux ardents deviendront des cerveaux brules). Чтобы документально показать потрясающее вліяніе на умы, которое им?ла «катастрофа» стараго порядка, Тэнъ искусно пользуется свид?тельствами современниковъ. Съ помощью, напр., Малле-Дюпана онъ эфектно изображаетъ передъ нами поразительный и небывалый въ исторіи моментъ, когда рушились во Франціи вс? какъ общегосударственныя, такъ и провинціальныя, общинныя и корпоративныя учрежденія, когда все разомъ пришлось создавать съизнова, и когда всякій могъ считать себя философомъ, призваннымъ законодательствовать: — «когда съ помощью восьми или десяти готовыхъ фразъ, взятыхъ изъ десятикоп?ечныхъ катехизисовъ, тысячами обращавшихся по деревнямъ и слободамъ, всякій деревенскій писарь, надсмотрщикъ у заставы, контролеръ входныхъ билетовъ или вахмистръ, были въ прав? сочинять проекты конституціи, чинить судъ надъ Малуэ и Мирабо, надъ министрами, королемъ, собраніемъ, церковью, иностранными кабинетами, надъ Франціей и Европой. По вс?мъ этимъ высокимъ матеріямъ, которыя казались ему запретнымъ плодомъ, импровизованный законодатель и судья теперь д?лаетъ предложенія, читаетъ адресы, говоритъ р?чи, вызываетъ рукоплесканія, любуясь притомъ собой и своей способностью такъ прекрасно разсуждать и употреблять такія громкія слова. Для него теперь стало обычнымъ д?ломъ, славой и выгодой — произносить р?чи о вопросахъ, которыхъ онъ не понимаетъ». Въ полномъ блеск? проявляются талантъ Тэна и полная противоположность его аналитическаго, научнаго метода господствовавшимъ во время революціи пріемамъ отвлеченнаго разсужденія, — когда онъ анализируетъ разницу между способомъ мышленія такого самозваннаго законодателя и челов?комъ опытнымъ въ политической жизни.

Такова попытка Тэна объяснить произростаніе якобинства; с?менами этого типа оказались н?которыя общія свойства челов?ческой природы, а эти с?мена нашли себ? особенно благопріятную почву въ исторической сред?, созданной событіями 1789 года. Что ядро якобинства составляли люди съ крайнимъ самолюбіемъ и самоув?ренностью, страстно желавшіе властвовать надъ обществомъ, — это не можетъ подлежать сомн?нію; уб?дительнымъ доказательствомъ справедливости Тэновскаго взгляда могутъ служить между прочимъ письма и признанія одного изъ выдающихся и типическихъ якобинцевъ, 23-л?тняго Сенъ-Жюста. Помимо этого мы считаемъ особенно поучительнымъ для выясненія психическаго склада зауряднаго якобинца тяжелов?сныя и объемистыя разсужденія Байёля (Bailleul), написанныя для опроверженія остроумной и талантливой книги г-жи де-Сталь о французской революціи. Эти разсужденія относятся къ 1804 году, т.-е. къ эпох?, когда якобинство со своими идеалами и принципами отошло въ область воспоминаній, — и потому такъ интересны, что въ нихъ наглядно отражается самоув?ренность челов?ка, который не былъ въ состояніи ничего забыть и ничему не научился. Байёль защищаетъ якобинство не съ увлеченіемъ идеалиста, считающаго неблагородствомъ и изм?ною какую-либо критику идеала, которому онъ служилъ, а съ упорствомъ педанта, неспособнаго вид?ть ошибки своей программы и своей партіи.

Что якобинцы преимущественно набирались изъ неудачниковъ или, по крайней м?р?, изъ людей, общественное положеніе которыхъ не соотв?тствовало ихъ притязаніямъ, въ этомъ точно также легко уб?диться съ помощью біографическихъ словарей и статистическихъ данныхъ, приведенныхъ Тэномъ. Что же касается до психическаго переворота, произведеннаго внезапной катастрофой стараго порядка и необходимостью перестроить общественное зданіе заново и съ самаго основанія — событія небывалаго въ исторіи и предоставившаго полн?йшій просторъ честолюбцамъ и маніякамъ самолюбія въ род? Марата, — то это поразительное зр?лище нашло въ Тэн? живописца, сум?вшаго передать его яркими и несокрушимыми красками. Можно лишь прибавить къ этому, что психическія черты, составлявшія основу якобинскаго типа, находили себ? пищу не въ одной катастроф? 1789 года, а еще задолго до нея искусственно порождались общественными условіями «стараго порядка». Ничто такъ не развивало и не раздражало самолюбія, какъ всеобщій культъ таланта и геніальности, водворившійся во французскомъ обществ? одновременно съ сохраненіемъ феодальныхъ общественныхъ традицій. Любопытный образчикъ основаннаго на неудовлетворенномъ самолюбіи якобинскаго настроенія до революціи 1789 года представляетъ собою брошюра Рёдерера, который потомъ сд?лался, благодаря революціи, синдикомъ Парижа, а потомъ, съ титуломъ графа, однимъ изъ усердныхъ сподвижниковъ и слугъ Наполеона. Брошюра Рёдерера потому особенно интересна, что онъ, какъ прокуроръ мецcкаго парламента, принадлежалъ не къ «обиженнымъ», а къ тогдашнимъ «привилегированнымъ»; но, находя предъ собою преграду основанныхъ на титул? привилегій, онъ испытывалъ въ себ? и искусно сум?лъ выразить всю жгучесть самолюбія, оскорбленнаго неравенствомъ!

Указанными выше заключеніями Тэна не исчерпывается у него вопросъ о происхожденіи якобинскаго типа. Самолюбіе и родственныя ему психическія ощущенія составляютъ лишь одинъ изъ корней якобинства; другой его психическій корень Тэнъ, какъ выше было упомянуто, усматриваетъ въ особомъ способ? мыслить и разсуждать — въ разсудочномъ доктринерств?, «le raisonnement dogmatique». Въ томъ, что Тэнъ подм?тилъ и выставилъ на видъ эту черту, заключается самый важный и оригинальный вкладъ, который онъ, какъ историкъ, внесъ въ объясненіе французской революціи; въ томъ, какъ Тэнъ выяснилъ и развилъ свою мысль, обнаруживается спеціалистъ-психологъ, привыкшій д?лать наблюденія надъ процессами и способами мышленія и надъ возникновеніемъ и сц?пленіемъ идей. Въ сд?ланной Тэномъ характеристик? «разсудочнаго доктринерства» проявляется весь антагонизмъ между духомъ, господствовавшимъ въ революціи, — т?мъ духомъ, который Огюстъ Контъ называлъ l’esprit metaphysique, а Тэнъ, бол?е правильно, l’esprit classique — и научнымъ духомъ (l’esprit scientifique), который идетъ въ политик? и соціологіи не дедуктивнымъ путемъ, но исходитъ, какъ и въ естественныхъ наукахъ, отъ наблюденій надъ условіями и потребностями д?йствительности. Эта противоположность между направленіями умовъ въ XVIII в?к? и въ ХІХ-мъ наглядно изображена Тэномъ въ противопоставленіи догматическому якобинцу современнаго ему практическаго политика.

Если, говоритъ Тэнъ, практическій челов?къ встр?чается съ отвлеченнымъ принципомъ, напр, съ принципомъ народовластія, онъ принимаетъ его, какъ и всякій другой принципъ, съ оговорками. Онъ старается вообразить себ?, какъ въ данномъ случа? повліяетъ на самомъ д?л? этотъ принципъ; съ этою ц?лью онъ представитъ себ? такую-то деревню, такой-то городъ, изв?стный ему лично или по собраннымъ справкамъ, подъ д?йствіемъ предполагаемаго новаго закона или порядка, и по этой аналогіи онъ будетъ судить о д?йствіи новаго закона въ ц?лой стран? и въ общемъ результат?. Но и при этихъ условіяхъ руководящійся опытомъ политикъ будетъ д?йствовать осторожно; онъ всегда готовъ исправить или отсрочить свою законодательную работу; онъ прилагаетъ къ д?лу свои законы по частямъ, постепенно и в?руетъ въ ихъ пригодность лишь по м?р? достигнутаго усп?ха. «Совершенно наоборотъ относился къ д?лу якобинецъ. Его принципъ былъ для него аксіомою политической геометріи, которая въ самой себ? заключаетъ свою достов?рность; подобно аксіомамъ обыкновенной геометріи, очевидность якобинскихъ аксіомъ бросается въ глаза съ перваго раза. Общее представленіе о челов?к?, права челов?ка, общественный договоръ, свобода, равенство, разумъ, природа, народъ, тираны — таковы элементарныя понятія, которыми орудуетъ умъ якобинца. До д?йствительныхъ людей ему н?тъ д?ла; онъ ихъ не видитъ; ему и не нужно ихъ вид?ть, — съ закрытыми глазами онъ накладываетъ свою формулу на людскую массу; онъ никогда и не старается вообразить себ? напередъ эту пеструю, переливающуюся и сложную толпу крестьянъ, ремесленниковъ, буржуа, патеровъ, дворянъ, — за плугомъ, въ мастерской, въ контор?, въ церкви, дома или во дворц?, съ ихъ укоренившимися уб?жденіями, ихъ постоянными наклонностями и съ ихъ д?йствительными желаніями. Ничего подобнаго не можетъ войти въ голову якобинца; вс? доступы туда наглухо забиты отвлеченнымъ принципомъ, который тамъ утвердился. Если путемъ слуха или зр?нія наглядный опытъ и протиснулъ насильно въ его голову какую-нибудь неудобную истину, она тамъ не можетъ оставаться; какъ бы она ни трепетала полнотою жизни, онъ ее оттуда изгонитъ; а если нужно, то онъ ее изув?читъ и задушитъ, какъ клевету на его безспорный и несомн?нный принципъ. «Очевидно, — заключаетъ Тэнъ, — такой умъ ненормаленъ; изъ двухъ способностей — отвлеченно разсуждать и наблюдать, — которыя должны одинаково и одновременно д?йствовать въ челов?к?, — одна атрофирована, другая гипертрофирована; недостаетъ противов?са фактовъ, чтобы уравнов?сить тяжесть формулъ».

На разные лады Тэнъ разъясняетъ и подкр?пляетъ эту мысль. Со вс?мъ жаромъ реалиста, который любитъ живую д?йствительность, Тэнъ возстаетъ противъ насильственнаго ея извращенія въ угоду отвлеченному принципу. «Если, — говоритъ онъ, — идетъ р?чь о томъ, чтобы издать прочные законы, т.-е. приноровить соціальный механизмъ къ характерамъ, условіямъ и обстоятельствамъ, то такой умъ, какимъ обладали якобинцы, кажется самымъ несостоятельнымъ и вреднымъ, ибо по своему строенію онъ близорукъ; а кром? того кодексъ аксіомъ, установленный якобинцемъ между его глазами и конкретными предметами, заслоняетъ ему горизонтъ; за пред?лами своего кружка и клуба онъ ничего не различаетъ, и въ этой туманной мгл? онъ свободно разм?щаетъ пустыхъ идоловъ своей утопіи».

Вм?ст? съ т?мъ, однако, эта самая отвлеченность ума, эта неспособность вид?ть д?йствительность, составляютъ для якобинца источникъ великой силы.

«Когда д?ло въ томъ, чтобы взять приступомъ власть или произвольно подчинить общество диктатур?, то недостатокъ гибкости въ ум? якобинца служитъ ему впрокъ вм?сто того, чтобы приносить ему вредъ. Его не останавливаетъ и не затрудняетъ, какъ иного государственнаго челов?ка, обязанность наводить справки, принимать въ разсчетъ прецеденты, изучать статистику, высчитывать впередъ въ двадцати направленіяхъ возможныя въ близкомъ или отдаленномъ будущемъ несогласія между задуманнымъ имъ планомъ и интересами, привычками и страстями различныхъ классовъ. Все это для него излишне и несвоевременно; якобинцу непосредственно изв?стно, какое правительство законно и какіе законы хороши; приходится ли строить или разрушать, его прямолинейный способъ — самый быстрый и д?йствительный. Ибо если нужны долгія разсужденія, чтобы распознать, что пригодно 26 милліонамъ живыхъ французовъ, то достаточно одного мгновенія для того, чтобы установить, чего хотятъ люди, придуманные его отвлеченною теоріею. Его теорія пересоздала вс?хъ людей на одинъ шаблонъ и оставила имъ лишь элементарную волю; воображаемый философскою теоріею автоматъ желаетъ свободы, равенства, народовластія, охраны правъ челов?ка, соблюденія «общественнаго договора». Этого достаточно; въ силу этого воля народа изв?стна якобинцу и изв?стна ему напередъ; сл?довательно, онъ можетъ д?йствовать, не спрашивая гражданъ, онъ не обязанъ ждать результата подачи ихъ голосовъ. Во всякомъ случа? ихъ согласіе съ нимъ не подлежитъ сомн?нію; а если бы противъ ожиданія такого согласія не посл?довало, то это было бы съ ихъ стороны лишь нев?жествомъ, ошибкою или злонам?ренностью, и въ такомъ случа? ихъ мн?ніе не заслуживало бы никакого вниманія; а потому изъ предосторожности и для того, чтобы предохранить ихъ отъ ошибочнаго р?шенія, лучше предписать имъ правильное р?шеніе.