Чтение онлайн

Ито же касается министровъ, то они лишь «прикащики Законодательнаго собранія при корол?». На этомъ основаніи съ ними въ публичномъ зас?даніи обращаются грубо, ихъ р?чи покрываютъ бранью и оскорбленіями. Имъ д?лаютъ допросъ передъ р?шеткой Собранія, какъ отъявленнымъ преступникамъ, имъ запрещаютъ вы?здъ изъ Парижа до сдачи отчета, у нихъ д?лаютъ обыски, имъ ставятъ въ упрекъ самыя ум?ренныя выраженія и самыя похвальныя д?йствія, противъ нихъ возбуждаютъ доносы, возстанавливаютъ ихъ подчиненныхъ, организуютъ комитетъ для розыска и оклеветанія, при всякомъ случа? имъ ставятъ на видъ эшафотъ.

Такое обращеніе съ министрами, назначенными королемъ, не могло, конечно, не подрывать авторитета монарха. Но не то еще себ? позволяли осл?пленные страстями ораторы Жиронды. Въ тогдашнихъ театрахъ давали — для политическаго воспитанія народа — историческую драму, представлявшую ужасы Вар?оломейской ночи и участіе двора въ истребленіи гугенотовъ. Драма производила на публику потрясающее впечатл?ніе и исполняла ее негодованія. Никто не думалъ о томъ, что въ новой свободной Франціи производились фанатиками изъ народа какъ разъ т? же самые ужасы надъ духовенствомъ и в?рующими католиками, которыми опозорились д?ятели Вар?оломейской ночи. Вс? только возмущались легендой, что Карлъ IX тогда стр?лялъ изъ окна своего дворца въ б?жавшихъ по улиц? гугенотовъ. И при такомъ настроеніи знаменитый Верньо позволилъ себ? въ своей р?чи, указывая рукою на Тюльери, сказать: «Ужасъ и терроръ часто выходили въ древнія времена изъ этого знаменитаго дворца. Пусть же они нын? войдутъ въ него именемъ закона!» Это было еще въ начал? марта 1792 года!

Не спасло монархію и посл?днее средство, къ которому приб?гнулъ Людовикъ XVI для того, чтобы обнаружить добрую волю и желаніе ладить съ Законодательнымъ собраніемъ — приглашеніе министрами людей изъ господствовавшей въ собраніи партіи. — Но Роланъ, которому было поручено министерство внутреннихъ д?лъ, оказался лишь педантическимъ педагогомъ, наставлявшимъ короля въ полномъ собраніи сов?та обратиться къ новой религіи и въ силу ее подписать декретъ, который обрекалъ 40,000 священниковъ и монаховъ и 30.000 монахинь на нищету, тюрьму и ссылку. A военный министръ Серванъ предложилъ королю разр?шить образованіе подъ Парижемъ лагеря изъ военныхъ федератовъ, т. е. предоставить свой престолъ, свою жизнь и свою семью на произволъ 20.000 сорвиголовъ, подобранныхъ клубами и нарочно собранныхъ для того, чтобы произвести надъ нимъ насиліе — однимъ словомъ отказаться одновременно отъ своей сов?сти и отъ здраваго смысла.

Такимъ образомъ парламентская трибуна и печать давно натравливали толпу на короля. Не разъ случалось, что дворецъ оглашался криками толпы, избивавшей какого нибудь офицера или аббата въ Тьюльерійскомъ саду или топившей ихъ въ бассейн?. А какую пропасть передъ глазами обитателей дворца открывала отвратительная сцена, когда артиллеристъ національной гвардіи встр?тилъ королеву площадною бранью и сказалъ ей: «какое бы мн? было удовольствіе носить твою голову на моемъ штык?».

Озлобленная противъ двора толпа состояла не изъ однихъ бродягъ по профессіи и полудикихъ крючниковъ, сплавлявшихъ л?съ въ Парижъ, но и изъ мастеровыхъ. Хотя хл?бъ былъ дешевле, ч?мъ въ первый годъ революціи, но безработица и нужда были еще чувствительн?е. Изображая настроеніе парижской толпы, Тэнъ искусно выставляетъ подм?ченную имъ черту, придающую его картин? особенную жизненность и реальность. Ссылаясь на современнаго революціи бытописателя Мерсье, Тэнъ указываетъ, что парижскіе мастеровые еще до революціи привыкли пить утромъ кофе. Всл?дствіе возстанія негровъ въ Санъ-Доминго, разрушенія кофейныхъ плантацій и разграбленія колоніальныхъ лавокъ, кофе сталъ недоступенъ въ ц?н?: столяръ, каменщикъ, слесарь, носильщикъ лишились своего ежедневнаго cafe au lait и каждое утро они ропщутъ, думая о томъ, что наградою ихъ патріотизма явилось увеличеніе ихъ лишеній.

Такіе люди не смущаются т?мъ, что король въ прав?, по конституціи, не утверждать законовъ, которые считаетъ вредными. Народъ держится мн?нія, пишетъ современный полицейскій комиссаръ, что конституція безполезна и что одинъ только народъ законодатель. Парижскіе граждане полагаютъ, что они на улиц? представляютъ собой то, что мы называемъ совокупностью гражданъ — l’universalite des citoyens. Въ этомъ ихъ поддерживаетъ Дантонъ, который имъ демонстрируетъ, что столица, состоя изъ гражданъ вс?хъ 83 департаментовъ, бол?е въ состояніи, ч?мъ кто либо, судить о поведеніи министровъ она, такъ сказать, главный часовой націи. А Робеспьеръ, оправдывая убійцъ мэра города Этампа, внушаетъ парижанамъ, что въ вопросахъ, требующихъ генія и гражданскаго чувства (цивизма), народъ не можетъ ошибаться, тогда какъ вс?, кром? него, могутъ впадать въ большія заблужденія.

Изобразивъ толпу, Тэнъ описываетъ ея вождей — это Лежандръ, мясникъ, сохранившій и въ политик? пріемы быкобойца, пивоваръ Сантерръ, который своимъ зычнымъ голосомъ можетъ перекричать толпу, потрясающій вс?мъ руку на улиц? и угощающій вс?хъ своимъ пивомъ за счетъ герцога Орлеанскаго — и н?сколько интернаціональныхъ агитаторовъ — полякъ Лазовскій, обратившійся изъ франта въ санкюлота, профессіональный бунтовщикъ Ротондо и «Американецъ» Фурнье, вернувшійся изъ Санъ-Доминго плантаторъ, привыкнувшій тамъ истязать людей.

Поднять толпу было не трудно. Приближалось 20 іюня, годовщина бунта депутатовъ третьяго штата. Такой день нельзя было не отпраздновать насажденіемъ древа свободы на террас? Законодательнаго собранія, обычнымъ церемоніальнымъ маршемъ чрезъ него съ криками и п?снями и подачей петицій королю, сообразныхъ съ обстоятельствами. Съ ранняго утра все рабочее и бродячее населеніе Парижа было на ногахъ. Власти, съ мэромъ Петіономъ во глав?, прекрасно знали, что творится, афишами сдерживали народъ, а провокаторами его возбуждали. Въ половин? дв?надцатаго Сантерръ выходитъ изъ своей пивной и въ сопровожденіи пушекъ, знамени и колесницы, везущей тополь, открываетъ шествіе. Громадная толпа приваливаетъ въ Собраніе. По предложенію Гаде и Верньо, р?шено допустить петиціонеровъ. Законодательное собраніе слушаетъ безграмотную петицію, въ которой между прочимъ сказано: «Такова воля народа, и голова его стоитъ головы коронованныхъ деспотовъ. Эта голова генеалогическое древо націи и передъ этой кр?пкой головой долженъ склониться слабый тростникъ». Автору, зам?чаетъ Тэнъ, очевидно, изв?стна басня о дуб? и тростник?. Собраніе выслушиваетъ р?чь, въ которой требуютъ крови и заявляютъ, что народъ «на ногахъ» и готовъ искать своей правды. Въ многотысячной толп? н?сколько кучекъ національной гвардіи, теряющейся «въ л?су» самыхъ разнообразныхъ пикъ; на одной изъ нихъ старые штаны съ надписью: «Да здравствуютъ санкюлоты!» Шествіе, продолжавшееся при звук? барабановъ и музыки бол?е часа, наконецъ кончено; толпа направляется ко дворцу и останавливается въ недоум?ніи. Но Сантерръ кричитъ: «Почему вы не идете во дворецъ? мы только для этого пришли». А артиллерійскій поручикъ (изъ національной гвардіи) командуетъ: «За мной, канонеры, прямо на врага». Въ мигъ залы дворца наполняются, двери уступаютъ подъ ударами топоровъ и въ большой зал? Oeil de Boeuf толпа видитъ короля. Онъ почти одинъ, на скамейк? въ амбразур? большого окна. Невообразимый шумъ оглашаетъ залу: «Къ черту вето; вернуть министровъ патріотовъ, нужно, чтобы онъ подписалъ декреты, до т?хъ поръ мы не уйдемъ». Наконецъ пробивается сквозь толпу Лежандръ: «Monsieur», начинаетъ онъ и, зам?тивъ удивленіе короля, повторяетъ: «да, Monsieur, слушайте насъ; вы для того и зд?сь, чтобы насъ слушать. Вы в?роломны, вы насъ всегда обманывали, но смотрите, м?ра полна, народъ усталъ быть вашей игрушкой». Очень спокойно король отв?тилъ: «Я никогда не уклонялся отъ конституціи… Вы уклоняетесь отъ закона».

Не разъ длинныя пики протягивались къ королю съ явно враждебнымъ нам?реніемъ, не разъ самые опасные субъекты — напр. мнимый поб?дитель Бастиліи, несшій на шест? головы Фулона, и Бертье, — пробивались къ нему — три часа, при невыносимой жар?, король оставался въ осад?. Понемногу ожесточеніе и возбужденіе стихали. Королю протягиваютъ на сабл? національную кокарду — ему подаютъ красную феску, онъ ее над?ваетъ. — Раздаются крики: «да здравствуетъ народъ» и даже «да здравствуетъ король». Мало по малу къ королю протискиваются н?сколько депутатовъ, н?сколько офицеровъ національной гвардіи, является Петіонъ и льститъ народу. Наконецъ Сантерръ, уб?дившись, что д?ло не выгор?ло, принимаетъ на себя роль спасителя и кричитъ своимъ громовымъ голосомъ: «Я отв?чаю за королевскую семью — предоставьте д?ло мн?». И къ 8 часамъ вечера толпа стала медленно очищать дворецъ. Такъ кончился подстроенный революціонерами натискъ «народа» на короля. Но это событіе им?ло неожиданныя для нихъ посл?дствія — взрывъ негодованія въ лучшихъ слояхъ народа. Лафайетъ, который въ это время командовалъ корпусомъ на границ?, вспомнилъ о своемъ рыцарскомъ происхожденіи и вступился за короля и самъ прі?зжалъ въ Парижъ; 75 директорій присоединились къ нему. Изъ множества городовъ стали поступать къ королю сочувственные адресы. Изъ самого Парижа поступилъ адресъ, подписи подъ которымъ занимали 247 страницъ и были засвид?тельствованы 99 нотаріусами. Но эти протесты ни къ чему не привели, потому что исходили отъ людей мирныхъ, цивилизованныхъ, уважающихъ законъ и потому безпомощныхъ противъ «насильниковъ». Тэнъ приб?гаетъ по этому поводу къ одной изъ обычныхъ ему реалистическихъ метафоръ. «Вообразите себ? состязаніе между двумя людьми, изъ которыхъ одинъ разсуждаетъ здраво, другой ум?етъ только пускать фразы, но, встр?тивъ по дорог? громаднаго дога, приласкалъ его и привелъ его съ собою, какъ союзника. Для дога прекрасныя разсужденія не что иное, какъ исписанная бумага или шумъ въ воздух?; съ глазами, налитыми кровью и устремленными на своего временнаго господина, онъ ждетъ только знака, чтобы броситься на врага, на котораго его натравятъ». Вся дальн?йшая исторія революціи съ 20 іюня по 10 авг. — взятія Тюльерійскаго двора — вкладывается въ рамки этой метафоры: Постоянная травля дога и злобные прыжки этого дога, пока онъ не растерзалъ врага, а зат?мъ, полизавъ крови, сталъ терзать и своего «временнаго господина». Самую жалкую роль во всемъ этомъ игралъ «временный господинъ», т. е. Законодательное собраніе, руководимое жирондинцами. Это несчастное Собраніе является сатирой надъ парламентомъ, ибо его большинство все время противъ своей воли исполняетъ волю буйнаго меньшинства. Правая и центръ его — около двухъ третей всего числа — были противъ якобинцевъ и желали сохранить конституцію 1791 года и монархію. Объ этомъ свид?тельствуетъ то, что большинство 115 голосами даже одобрило протестъ Лафайета и еще наканун? крушенія монархіи, 8 августа, несмотря на вс? угрозы трибунъ, несмотря на то, что многіе изъ его членовъ на улиц? подвергались брани и покушеніямъ убійцъ изъ толпы — Собраніе большинствомъ двухъ третей голосовъ отказалось предать суду Лафайета.

13 Толпа въ Тюльери 20 іюня 1792 г.

И т?мъ не мен?е это Собраніе было покорнымъ слугой той политики, которая обрекала на крушеніе конституціонную монархію. Но еще изумительн?е вожди, за которыми шло Законодательное собраніе — жирондинцы… Это были люди лично честные и порядочные, люди съ отвращеніемъ относившіеся къ уличнымъ головор?замъ, которымъ они потакали, люди несочувствовавшіе идеаламъ якобинцевъ, съ которыми они два м?сяца спустя вступили въ борьбу на жизнь и на смерть, и т?мъ не мен?е на нихъ падаетъ большая доля отв?тственности за торжество якобинцевъ, за терроръ и за канибализмъ, опозорившій Парижъ и Францію во время революціи. Они были классическими представителями т?хъ политиковъ, которые несутъ на себ? — не ословъ, а волковъ въ овчарню. Эта близорукость т?мъ преступн?е, что она связана была съ вопіющимъ нарушеніемъ идеаловъ, за которые боролись жирондинцы. Они стояли за народовластіе, за принципъ, что воля народа должна быть закономъ, а на д?л? пренебрегали этими принципами. Весьма поучительно въ этомъ отношеніи признаніе, сд?ланное Бюзо, другомъ г-жи Роланъ, въ его мемуарахъ: «Большинство французскаго народа страстно желало монархіи и конституціи 1791 года… Въ особенности въ Париж? это желаніе господствовало и нисколько не скрывалось какъ въ частныхъ разговорахъ, такъ и въ обществ?. Было только н?сколько челов?къ, благородныя и возвышенныя души которыхъ считали себя достойными быть республиканцами… Остальные желали, требовали лишь конституціи 1791 года и говорили о республиканцахъ такъ, какъ отзываются о маніакахъ (fous), чрезвычайно честныхъ».

И эти «чрезвычайно честные» маніаки довели Парижъ до сожженія Тюльери, до сентябрьскихъ убійствъ и навязали французскому народу не республику, о которой вздыхали, по словамъ Бюзо, возвышенныя души, а кровавую анархію. Злымъ геніемъ жирондинцевъ былъ тщеславный интриганъ Петіонъ, награжденный за свою оппозицію въ Національномъ собраніи званіемъ парижскаго мэра и примкнувшій къ господствующей фракціи жирондинцевъ. Но Петіонъ же своими интригами ихъ и погубилъ, предавши, какъ мы увидимъ, парижскую Коммуну якобинскимъ заговорщикамъ.

14 Жирондинцы у г-жи Роланъ.

Посл? отставки жирондинскихъ министровъ жирондинцы принялись съ новой энергіей за захватъ исполнительной власти и провели черезъ Собраніе рядъ м?ръ, им?вшихъ ц?лью лишить короля всякихъ средствъ обороны, увеличить свои наступательныя силы и привести въ движеніе противъ короля революціонные элементы Парижа. Когда посл? 20 іюня Петіонъ былъ временно удаленъ отъ должности сов?томъ департамента за неисполненіе своей обязанности 20 іюня, Законодательное собраніе возстановило его во власти. Оно встр?чало королевскихъ министровъ не иначе, какъ съ враждебными демонстраціями. Главнаго изъ нихъ жирондинецъ Инаръ, указывая на него пальцемъ, назвалъ «изм?нникомъ». Жирондинцы постоянно говорятъ о казни, могущей постигнуть министровъ. Собраніе молча выслушиваетъ, не протестуя, чтеніе адресовъ, враждебныхъ монарху: «Насл?дственная монархія противна правамъ челов?ка. Произнесите отр?шеніе Людовика отъ престола и Франція будетъ спасена».